— Ей заменяли память?

Доктор опустил голову:

— Я не могу утверждать это со стопроцентной уверенностью, ваше высочество. Могло иметь место только затирание. Но, судя по обширной пораженной области, вероятность велика.

— Ты можешь обратить этот процесс?

Кайи нервно сглотнул:

— Мы можем запустить обратную реакцию, ваше высочество. Но для этого понадобится предельно точно рассчитать дозу камаиларионата. Любая малейшая ошибка чревата непоправимой катастрофой.

Я стиснул зубы, нервно сглотнул:

— Пробелы восстановятся?

— Да, мой принц. Если не будет ошибок с нашей стороны. Это обязательное условние.

— А если будут?

Кайи опустил голову:

— Тогда результат может оказаться непредсказуемым. Совершенно непредсказуемым… Я не могу поручиться, какой может стать эта женщина. Уместно ли так рисковать, ваше высочество?

Я пристально вглядывался в его покрасневшие глаза. Перевел взгляд на самозванку на стуле и решительно кивнул:

— Делай. Я приказываю.

Внутри все оборвалось. Я порывисто обернулась, дернулась. Здесь, в темноте, было плохо видно, но одно я могла сказать точно — меня схватил не тот асторец, которого я заметила. Да и голос… Грубый, низкий, разбитый, но… женский. И даже чем-то неуловимо знакомый… Я хотела что-то возразить, но с губ от страха не сорвалось ни звука. Я будто онемела.

Хватка у незнакомки была воистину мужская. Казалось, вот-вот треснет кость. Она куда-то поволокла меня, ни на мгновение не разжимая пальцев. Я дернулась:

— Пусти!

— Не пищи! Или хочешь, чтобы другие набежали? Это тут мигом — опомниться не успеешь!

Через несколько шагов незнакомка толкнула меня в стену, сквозь невидимую дверь, и я почувствовала движение подъемника, снова толчок. Я вывалилась на свет. Бегло осмотрелась.

Это была захламленная жилая комната, полная влажного спертого воздуха. И снова повеяло чем-то до боли знакомым. Но я не могла объяснить это чувство. Правда, до тех пор, пока не увидела свою сопровождающую…

Передо мной стояла необъятная старуха-ганорка. Настолько старая и уродливая, что изрезанное морщинами лицо стало похоже на карикатурную маску. Вместо шикарного зеленого пучка на макушке колыхался пожухлый полупрозрачный желто-зеленый кустик. Татуированные мочки ушей, увешанные серьгами, отвисли так, что лежали на плечах. Гихалья против этой образины казалась настоящей красавицей.

Старуха подбоченилась, уставилась на меня. Кивнула, вытянув губы:

— Ага… еще и в пленке вся…

Я неосознанно провела пальцами по щеке, чувствуя ошметки этой липкой дряни.

Ганорка резким движением распахнула мой плащ, уставилась на шею. Ее глазки алчно загорелись.

— Эвона как… с высоты птичка рухнула… Но ты не Тень — ясно вижу… Тогда кто ты?

Она потянулась толстыми пальцами к ошейнику, но я толкнула старуху в грудь:

— Не трогай!

— А то что?

Я сама не знала, что. Но старуха, видать, была из крепких, несмотря на обманчивый вид. У Гихальи тоже всегда была крепкая тяжелая рука. Я бегло осматривалась, стараясь приметить что-то, чем можно ударить. В кулачном бою я эту тушу точно не одолею.

Ганорка приперла меня к стене:

— А ну, снимай. Не то быстро шум подниму.

Я выставила руки:

— Не снимается. Сняла бы, если могла.

Кажется, вот и все… И ладно бы, если ганорка оказалась здесь одна. С одной старухой, может, и был бы шанс как-то сладить…

Образина напирала:

— Врешь.

Я покачала головой:

— Клянусь Великим Знателем! Найди способ снять это, не навредив мне — и все тебе оставлю.

Зря я упомянула ее бога… Глаза ганорки безумно полыхнули, она кинулась с проворством дикого зверя. Вцепилась в ошейник так, что мне показалось, он вот-вот перережет шею. Но, вдруг, мгновенно переменилась и отпрянула, с ужасом глядя куда-то ниже. Я опустила голову — из-под халата вылез амулет Гихальи. Я неосознанно зажала его в кулаке, будто хотела спрятать от чужих глаз.

Старуха ошалело покачала головой, отступила на два шага:

— Не трону, — в ее голосе сквозил благоговейный трепет. — Разумеется, если получено праведно. На такое не закрывают глаза в здравом уме.

Я все еще зажимала амулет в кулаке:

— Какое «такое»?

Старая ганорка посмотрела на меня с презрением. Ее лицо стало еще уродливее. Она отошла, кряхтя и знакомо бряцая серьгами, села на табурет. Согнулась, опустила голову, словно чудовищно устала, или на ее плечи давил непосильный груз. Она переменилась почти до неузнаваемости. Но я не торопилась радоваться. С чего бы? Минуту назад ее намерения были вполне ясны, так что теперь? Чем так поразила эту образину побрякушка Гихальи?