Наконец, старуха подняла голову:

— Где взяла? Правду говори. Соврешь — я узнаю. Хуже будет.

— Зачем тебе?

Я понимала, что она имеет в виду только амулет. Бриллианты ее интересовали лишь до тех пор, пока она его не увидела. Но чем так могла заинтересовать старуху шарлатанская железка? Амулеты Гихальи не стоили ровным счетом ничего. Уж, я-то знала! Все ее страшное ганорское колдовство было лишь мифом для наивных простаков. Искатели удачи часто бывают до смешного суеверны.

Старуха снова начинала злиться. Она поднялась с табурета и тяжело шагнула в мою сторону:

— Говори сейчас же, где взяла? Правду говори! Правду! Если через чужую смерть, Великий Знатель уже заждался тебя.

Прозвучало тихо, раскатисто и до одури зловеще. Впрямь, словно полыхнуло каким-то страшным вековым непостижимым колдовством. Она убьет меня за эту железку, если что-то в моем ответе не понравится? Убьет… Не задумываясь… Я видела эту больную решимость в ее глазах.

Я напряглась, готовая в любую секунду сорваться с места:

— Что ты хочешь услышать? Мне это дали.

Губы старухи презрительно скривились:

— Дали? — Она оскалилась. Поднялась с табурета и надвигалась на меня. — Тебе? Ты не ганорка. В тебе нет ни капли нашей крови. Кто мог тебе это дать, лгунья?

Внутри заклокотало. Я выпрямилась, подняла голову, открыто посмотрела на старуху:

— Его дала мне на прощанье Гихалья. Одна из вас. Одела на шею своими руками.

Старуха скривилась, и ее физиономия превратилось в лицо каменного идола. Она сверкнула глазами, медленно потянулась обеими руками к моей шее:

— Не дергайся. Не думай, что я здесь одна…

Старуха могла блефовать, но проверять не хотелось. Я лишь напряженно смотрела в ее сморщенное лицо, пытаясь предугадать опасный жест. Все же позволила ей дотронуться до амулета. Ганорка вцепилась обеими руками, но не тянула и не дергала — просто держалась. Вдруг, закатила глаза, и я почувствовала, что простая железная цепочка мгновенно раскалилась, едва не обжигая, но, тут же, остыла, когда старуха разжала пальцы.

— Кем? — ее глаза едва не вылезали из орбит от удивления. — Кем она была тебе? Та, что дала его?

Я сглотнула, но не отшатнулась:

— Кем-то вроде подруги и матери, вместе взятых. Я бы погибла без нее.

Ганорка поникла, вся воинственная спесь бесследно испарилась. Теперь это была просто уставшая старуха, в блеклых глазах которой таилось какое-то неведомое вселенское знание. И я невольно испытала какой-то необъяснимый трепет. Значит, существует это пресловутое ганорское колдовство, над которым я насмехалась. Может, в Гихалье оно было не так сильно, но в старухе я его ощущала каким-то внутренним детектором. Это была сила, которая заставляла трепетать. Ее невозможно было отрицать.

Она кивком указала на второй табурет у стола, снова уселась сама:

— Садись. С ног, небось, валишься.

Я не заставила повторять — так и было.

Ганорка пытливо смотрела на меня, разглядывала. Качала головой, будто все еще не могла поверить собственным глазам, и жалкий желтоватый кустик на ее макушке колыхался в такт этому движению и звону серег. Она пожевала губы, скорбно выдохнула:

— Исатихальей меня звать. А твое имя?

Я помедлила пару мгновений. Наконец, разомкнула губы:

— Мия.

Линия огромного рта старухи выгнулась дугой:

— И все?

Я кивнула:

— Все.

Она снова замолчала. Таращилась на подвеску. Наконец, подалась вперед, опираясь локтями на столешницу:

— Этот амулет — самый сильный в нашем арсенале. И он же — самый слабый, потому что почти не заключает в себе колдовства. Он заговорен лишь от потери и утраты.

Я с недоумением смотрела на старуху. Она совсем размякла, сгорбилась, словно еще немного постарела. Затихла и больше не источала угрозу. Я это буквально чувствовала кожей. Теперь она смотрела снисходительно, покровительственно. Молчала.

Я не выдержала:

— Так что это за амулет? Ты готова была убить меня из-за него.

Старуха протянула, было, руку, хотела снова дотронуться до серебристого кругляша, но благоговейно отдернула ее. Не посмела.

— Ты носишь на себе Просьбу матери.

Я невольно задержала дыхание, сглотнула.

— Что это значит?

— Ту, что дала тебе его, Великий Знатель не одарил детьми. И она выбрала тебя. Это великая честь, Мия. В тяжелую минуту этот амулет может одеть своему ребенку только любящая мать. В знак защиты. Но его ценность не в колдовстве. В нем иная сила… В случае беды любой ганор обязан помочь его носителю, словно собственному ребенку. Оберегать ценой собственной жизни. Иначе будет наказан Великим Знателем. И проклят. И в жизни, и в смерти.