Епископам предписывалось расследовать дела «как можно деликатнее… хранить вечное молчание… И всем соблюдать строжайшую секретность, считая это тайной Святой палаты».

В мае 2001 года Ватикан разослал епископам письмо с четким указанием, что инструкции 1962 года все еще в силе.

Газету я отложил, окруженный тьмой. Зазвонил телефон, я аж подскочил. С сердцем не на месте схватил трубку:

— Да?

— Джек Тейлор, это Ни Иомаре.

— Ридж.

Не услышал ее обычного раздражения из-за английской версии имени. Спросил:

— Что случилось?

— Можем пересечься? Надо поговорить.

— Конечно. У тебя все в порядке?

— Не знаю.

Тут я распознал ее интонацию, какой еще никогда не слышал — страх. Спросил:

— Что-то случилось?

— Я буду в «Южном» в полдень. Придешь?

— Конечно, я…

Щелк.

Отель «Большой южный» внизу Эйр-сквер полгода стоял закрытым на ремонт. Я знал швейцара дольше, чем мы оба были готовы признать. У него было красное лицо, расширенные вены человека, который пьет ежедневно. Но он умудрялся не вылететь с работы, а это уже побольше, чем получалось у меня. Он приветствовал меня по-голуэйски:

— Как оно, Джек?

За все наши годы мы так и не определили это ускользающее «оно». Возможно, оно всеохватно. Я исполнил свою роль, ответил:

— Вроде ничего.

Он раскинул руки, показывая на перемены, спросил:

— Что думаешь?

Я мало что думал, выглядело все примерно так же, но ответил:

— Хорошо постарались.

Он просиял, словно лично надзирал за работами. Мы в Ирландии никогда не упускаем незаслуженных похвал. Зовем это честностью. Швейцары, таксисты, бармены — все они лучшие источники информации. Я наклонился поближе, чтобы вызвать заговорщицкую атмосферу, сказал:

— Страшное дело, что случилось с отцом Джойсом.

У него загорелись глаза. Скандал… почти не хуже полбутылки «Джеймисона» в заначке.

— А ведь он сюда захаживал.

Я спросил с мрачным видом:

— Значит, ты его знал?

Глупее наблюдения не придумаешь, зато в правильном направлении. Он возбужденно взял меня за руку, отвел от двери:

— Приходил каждую пятницу в пять, хоть часы сверяй.

Вскинул правую руку, ткнул пальцем в дальний угол.

— Всегда один и тот же столик, большой стакан ирландского, пинта «Гиннеса». Однажды там уселись какие-то американцы. Я их пересадил.

Он уставился на меня, ожидая вердикта по его поступку.

— Молодец, — сказал я.

Достал пару банкноту, сунул ему, спросив:

— А куда он ходил во время ремонта?

Он посмотрел на меня, как на ненормального:

— А я почем знаю?

И ушел.

Что я узнал? Хер да ни хера. Сам сел в углу, пожалел, что не могу взять ирландского с пивом. Заказал кофейник и стал следить за дверью. Через полчаса появилась Ридж. Пришла в белой футболке, коричневых джинсах, сандалиях, всем видом заявляя: «Эй, все круто, меня ничего не парит».

А вот ее лицо говорило совсем другое: тревожные морщины на лбу, губы угрюмо поджаты. Я встал навстречу, но ее это не впечатлило. Села, сказала:

— Задержалась в пробке.

Я показал на кофейник:

— Уже остыл, могу попросить еще…

Она покачала головой, поступила как все полицейские — зафиксировала все выходы, окна, количество людей. Это впитывается в подкорку, разучиться невозможно. Она начала:

— Я никогда тебе не рассказывала, что хотела стать медсестрой? Поступала в полицию, но, если бы меня не взяли, следующий вариант был — медсестра.

Так говорила — можно подумать, мы постоянно беседуем о личном. Конечно, мы многое прошли вместе, но не по своему выбору.

— Нет, не рассказывала, — ответил я.

Она ковыряла ремешок часов — единственный признак ее волнения.

— Для подготовки я устроилась соцработницей для престарелых. Одна старушка жила в Россавилле, очень обеспеченная, но такая сучка.

От ее слов так и полыхало ненавистью. Ридж словно вернулась в прошлое. к той тетке. Хотелось крикнуть: «Давай, так ей! Не держи в себе!»

Она продолжила:

— Как только меня приняли в полицию и назвали дату, когда явиться на учебу, я пошла сказать той старой жучке, что больше к ней не приду. Она и слышать не хотела. Знаешь, что ответила?

Я понятия не имел, покачал головой.

— Тебе платят, чтобы заботиться обо мне.

Ридж чуть не улыбнулась от воспоминаний, сказала:

— А я ей: еще такой чек не выписали, чтобы вы меня заботили.

Я гадал, как это связано с тем, что ее пугает. Она сказал, словно читая мои мысли: