— Отлично.

Прислонившийся в подъезде мужик спросил:

— Не поможете человеку?

Я отдал ему футболку.

Потом перед глазами возникло лицо Джеффа, и я развернулся, сказал:

— Тебе только что улыбнулся боженька.

Вручил всю сумку с выпивкой… Уже прошел пол-улицы, когда услышал его окрик:

— Уж скорее дьявол!

Разве с этим поспоришь?

Я и не стал.

Я мерил шагами квартиру. Все еще не отошел. Адреналин не развеялся, вечный гнев не утолился. Я скинул шинель, поставил диск.

Приготовил реквизит и освещение.

Если не получается слушать музыку трезвым, придется учиться.

Вот, сука, и начну.

Пусть сентиментально, искусственно, виновато… но буду скорбеть. Если тебя не трогает Джонни Кэш, у тебя уже трупное окоченение. Врубил на полную — Джонни во всей его хрипоте. Обозрел квартиру. Новый музыкальный центр — когда это я купил? И где? Шкафы, забитые книгами благодаря Винни… это как получилось?

Можно жить в отключке и трезвым — наследие пьяных лет. Можно бросить пить, но так и не протрезветь. Оглядывая свои владения, я произнес вслух:

— И что все это дает?

The Dandy Warhols — с чего они заиграли в голове? Адреналин бежал, раскрывая информационный хайвей моего разума. Хлынул поток бесполезных данных — пассаж, заученный в годы подготовки в Темплморе:

17 августа 1922 года отряд гражданской полиции под командованием старшего суперинтендант Маттиаса Маккарти, расположенный в Дублинском замке, выстроился на нижнем плацу для смотра депутатом нижней палаты Имонном Дагганом, министром внутренних дел.

На следующий день в «Айриш Таймс» сообщили:

«Вчерашняя небольшая церемония стирает последние следы прежнего режима… Судьба Ирландии — в руках ирландцев. Если эти люди будут служить новой Ирландии, придерживаясь лучших традиций Королевской ирландской полиции, страну ждет успех».

В первые дни учебы я заучил эти слова из гордости. Они говорили о профессии, которую я хотел уважать и поддерживать. Помню, как повесил статью из «Айриш Таймс» на стену. Радовала сердце каждый раз, когда читал, помогала чувствовать, что я — часть страны, заметная сила, действующая во благо народа.

Господи.

Диск доиграл.

Покачал головой, зная, что если гляну в зеркало, то увижу в глазах надгробия. Слушал музыку, чтобы окунуться в забытье, а сам встретился с мертвецами. Все свои — и вдобавок почему-то те, кого я никогда не знал. Джеймс Ферлонг, военный корреспондент «Скай», сделал один фальшивый репортаж после многих лет опасной работы и не смог жить со стыдом. Меня размазало то, что его нашла в петле дочь с синдромом Дауна. Я спросил Бога:

— И где же та сраная радость, что Ты обещал? Где счастливые времена, на которых я был так сдвинут?

Список усопших продолжался. Один из The Righteous Brothers, Джун Картер и Дэвид Хеммингс, который в конце шестидесятых приехал в Голуэй сниматься в «Альфреде Великом», — только что после триумфа в «Фотоувеличении», на тот момент самый сексуальный человек на планете. Фильм считается величайшим провалом своего времени, но любим в городе, которому принес немалый доход.

Встал, заставив себя отбрасывать тени, выбрал REM, сборник Best of, шестой трек, Losing My Religion, про то, что он в углу.

Я двигался в танце Стайпа. Что может быть печальней? Мужику полтинник, его память неотступно терзают обломки разрушенной жизни, танцует на верхнем этаже квартиры над Голуэйской бухтой, зная каждое слово песни наизусть, думая:

«Бойлермейкер».

Это бурбон с пивом — извращенное представление об американской мечте.

Очередной глоток жалости к себе, очередной диск.

Спрингстин с его Thunder Road. По оценке Ника Хорнби, он ставил эту песню 1500 раз.

Что?.. Еще и считал?

Кричал припев, что-то про то, что поездка не бесплатная.

Будто я не знаю.

Затем, как классический детектив — Meeting Across The River, строчка о том, что носишь пистолет, как друга.

Потом я сидел в кресле, оглядывал пустую квартиру, призраков всего, что я когда-либо знал. Блин, неужели самоубийство — так уж плохо?

Потихоньку подбираемся.

Брюс закончил песней Тома Уэйтса Jersey Girl, и я подпевал, уже тише, чуть не плача по девчонке из Джерси, которую не встречал и не встречу, никогда. И сделал то, о чем пьяные потом всегда жалеют, клянутся, что не сделают, но, как бы, куда без этого. Взял трубку — одиночество души молило о человеческом голосе, — настучал кнопки, услышал Ридж: