— Как дела?

С намеком на вызов. Я взглянул на него, не торопясь, все делая медленно. Ему могло быть хоть двадцать, хоть шестьдесят, глаза — в расфокусе.

— Неплохо, — ответил я.

Похоже, он принял это за приглашение, подтащил стул и присоединился:

— У меня проблема с азартными играми.

Я чуть не рассмеялся, но сдержался, мрачно кивнул. Он показал на человека в углу, спросил:

— Видишь того?

Вспомнилась песня REM.

Я обозначил, что вижу, и он, все еще не сводя взгляда с человека в углу, сказал:

— Раньше был священником.

Я чуть не спросил: «И что случилось?»

Но вопрос был лишний как никогда. Парень рассмеялся — пронзительное хихиканье, не совсем истерика, но докинь еще подвывание — и будет самое оно, сказал:

— Да уж, был… так сюда и попадают.

Тут не поспоришь. Он уставился на меня, в голос вкралась жесткость:

— Ну а твоя история? Кем был ты?

Весь напрягся. Скакнул от дружелюбия к агрессии в долю секунды. Я спросил, подпустив твердости в свой голос:

— А разница?

Он громко хохотнул, потом резко встал, словно услышал боевой клич, и целеустремленно промаршировал прочь.

Когда я через некоторое время собрался на выход, Торгаш заметил:

— Так и не прикоснулся к стакану.

Чуть ли не с дружелюбием. Я спросил:

— Ночью открыты?

Он пристально всмотрелся в меня, и я уж задумался, не переступил ли какую-нибудь негласную черту. Он ответил:

— Так тебе скажу: будешь ночью проходить мимо — постучи, посмотрим. Такой ответ пойдет?

Я кивнул и ушел.

Той ночью мне снился отец. Он сидел на стуле на кухне, рыдал, рыдал, без слов, просто горестный плач. Я проснулся — меня это напугало больше полноценного кошмара. Он был сильным человеком во всех смыслах этого слова, и я не помню, чтобы он хоть чего-то боялся. Не то что мачо-козлина, но все, что подкинет жизнь, встречал без шума и пыли. Что бы ни случилось, он всегда был если не готов, то хотя бы способен с этим столкнуться. Впрочем, у него, как и у всех, имелась свое слабое место, понятный ему одному закидон. У него — задняя дверь. Мы жили в муниципальном доме в террасе, с садиком сзади. Моя мать сходила с ума по свежему воздуху. В принципе сходила с ума, но свежий воздух был ее любимым методом раздражения. Зима на дворе — а она распахнет все окна нараспашку и помоги тебе боже, если закроешь хоть одно. Отец терпел молча, как и большинство ее выходок, но задняя дверь была исключением. Он на стенку лез, как видел ее открытой. Единственная его иррациональная привычка, что я видел. Мать, понятно, вечно ее открывала, а он тут же закрывал. Одна из сценок назревающей войны, которую влечет брак, — войны без слов, но с намеками. Вечер, она — на службе в церкви, перед уходом оставляет дверь открытой. Стоит матери пропасть с глаз, как он не то чтобы хлопал, но точно закрывал с силой. С ним у меня всегда были замечательные отношения, мог общаться и спрашивать о чем угодно, он никогда меня не перебивал. Теперь-то я понимаю, какое-то это редкое благословение. Тем вечером я спросил:

— Зачем тебе так надо закрыть дверь?

Он тогда курил, не часто — просто пару «Вудбайнов» после работы. Если закончит пачку из десяти за неделю, для него это уже перебор. Он достал пачку, медленно вытянул сигарету, зажег кухонной спичкой — длинной такой, в форме свечки. До сих пор помню аромат сигареты и серы, словно запах безопасности. Посмотрел на меня, сказал:

— Оставишь заднюю дверь открытой — придут грызуны.

И я чуть не рассмеялся. Это запомнилось больше всего — как я подавляю распирающее желание заржать, — и благодарю бога тысячу раз, что не заржал. Отец был таким мрачным, что я понял: он нисколько не шутит. Больше мы об этом не заговаривали.

В вечер после его похорон пришли соседи, пили «Джеймисон», ели фруктовый кекс, вспоминали его. Меня отправили спать сразу после того, как они ушли. Пока я лежал, ошарашенный от его потери, услышал, как мать распахивает заднюю дверь, и возненавидел ее лютой ненавистью. Должно быть, я задремал, потому что сперва слышал ее крик словно издалека, потом сел — и вдруг она ревет как банши. Спустился я не сразу. Она стояла на стуле с чистым ужасом на лице. И вопила:

— Крыса, я такой большой никогда не видела. Прям вбежала — по-моему, она под столом.

Я притворился, что ищу, но главным образом просто со стуком закрыл дверь. Обернулся к ней на стуле, и она спросила:

— Ушла?

Перевел глаза на дверь, сказал:

— Я ничего не вижу.

И лег спать. Не знаю, сколько она там еще простояла, да и знать не хочу. Знаю только, что с тех пор задняя дверь навсегда осталась закрытой. Вскоре после этого я купил свою первую пачку «Вудбайнов», на десять штук. Не знаю, какую тут вывести мораль или мудрость, только знаю, что, как и говорил папа, рано или поздно приходят паразиты.

Я, конечно, понимаю: можно сказать, с тех пор я так или иначе только и делаю, что закрываю двери.

Душевное состояние, которое можно назвать лишь диким, как-то так в книгах о реабилитации описывают трезвого алкоголика. Печально, но правда.

Я был у себя в квартире, пытался стряхнуть остатки сна об отце. Меня разбудил громкий измученный вопль. Я вскочил, полный ужаса, гадая, что же должно случиться с бедолагой, чтобы он так кричал, потом почувствовал слезы на щеках и понял, что это был я сам. Сомневаюсь, что бывает стресс хуже.