— И вы знали, что он делает с мальчиками, служками?

Монашки врут? Почему бы и нет, но вот возможность им наверняка представляется не часто. Она глубоко вздохнула, кивнула. Я ожидал оправданий. Очевидно, она тоже следовала правилу Шону Коннери. Я подбавил в голос стали:

— И ничего не сделали. Позволяли ему ломать жизнь молодым людям и — что, просто смотрели?

Грубее, чем хотелось. Ее чуть не перекосило, я увидел слезы в уголках глаз, но на мне это не сработает. Я добавил:

— По кому плачете, по себе или по отбросу, который звал себя священником?

Теперь она взглянула на меня с намеком на гнев в голубых глазах, сказала:

— Тогда все было иначе, поймите…

Я отрезал:

— Ну-ка, сестра, не надо мне говорить, что делать. Поздно вы опомнились поучать.

Она отпрянула, словно от моей злости нужно было отодвинуться физически. Знает Бог, я слишком часто подчинялся гневу, и последствия были жестокими. Горящий гнев вел меня почти всю жизнь, но раскаленная добела враждебность к этой старухе показалась чем-то новеньким, и ее обуздать не получалось. Хотелось пробить ее духовную броню, заставить признаться в своем соучастии.

Я нарочно понизил голос, чтобы не ворвался Малачи. Я еще не закончил с божьим одуванчиком, ни в коем случае. Чуть не сплюнул ей:

— Когда полиция расследовала убийство, не почувствовали желания к ним обратиться?

Она перекрестилась, словно это ее защитит, пробормотала на ирландском: «Mathair an Iosa…» Мать Иисуса. Ответила:

— Я была не вправе.

Я во всей красе показал ей отвращение на лице, спросил:

— А когда мальчики, уже взрослые, пожаловались на священника, когда заявили о растлении, тогда вы не подумали заговорить — или тоже были не вправе?

Она мучилась. Мне было все равно, я продолжал:

— Один мальчик, который любил кормить лебедей, — не могли утешить хотя бы его?

Ее глаза рыдали, тело беззвучно содрогалась, она сказала:

— Бедняжка, такой маленький. Я предлагала ему шоколадку.

Я взорвался.

— Шоколадку! Господь всемогущий, вот так великодушие! И ведь помогло, да? Я бы сказал, сразу все и исправило. Когда священник насиловал его снова, он мог думать о шоколадке, верно?

Слово «насиловать» чуть не изничтожило ее на месте, на лице возник чистейший ужас, словно она заново переживает то мгновение, словно по-прежнему его видит. Может, так и было.

— Он так отреагировал, словно упадет в обморок, — сказала она. — Трясся всем телом, глаза запали…

Я перебил:

— Но вы-то смогли об этом забыть, просто жить дальше, как обычно, полы натирать, цветочки на алтаре расставлять — заниматься действительно важной хренью?

Я услышал шаги отца Малачи — время вышло. Она сказала:

— Я вижу этого мальчика каждый день своей жизни.

Затем, словно в нее вошел Святой дух, у нее закатились глаза, как у пророков или у ольстерских политиков в раже, произнесла:

— Обезглавливание… посмотрите в Библии… Саломея, женщина… вы ищете женщину.

Я отвернулся, пробормотал:

— Гореть вам в аду.

Она сидела, понурив голову, показала на уже подтекающий пакет «Рош»:

— Спасибо за это.

Когда Малачи переступил порог, я сказал тихо — для нее, только для нее:

— Да подавитесь.

На улице Малачи спросил:

— Ну, получил, что хотел?

Я чувствовал себя грязным. Сострил:

— Кажется, все прошло неплохо.

Он закурил, уставился на меня, потом:

— Никогда не был о тебе высокого мнения, но и никогда не считал тебя антицерковником.

На такое ответа у меня не было, спросил сам:

— Не знаком с отцом Джеральдом? — и описал его.

Он пренебрежительно отмахнулся:

— А, пропойца, забулдыга, синяк — как ты, одним словом.

Когда я не повелся на провокацию, добавил:

— А ведь был просто блестящим. Служил в Ватикане, мог бы далеко пойти — даже до красной шапки. Но что-то случилось. Поговаривали об экзорцизме, но я в это не верю. Как и ты, он сам все просрал. Пьянь — их не спасти, они уже в руках Дьявола.

Я слишком устал, чтобы воевать до конца, только спросил:

— Никогда не слушал Стива Эрла?

Когда миссионеры прибыли в Африку, у них была Библия, а у нас была земля. Они сказали: «Вознесем молитву». Мы закрыли глаза. Когда мы открыли их, у нас была Библия, а у них — земля.