Когда я собрался домой и Коди сказал, что день был прекрасный, райский, могучий, я его чуть в сердцах не обнял. Понял, что пелена спала. Ослеплявшие меня психические створки раскрыты, снова струится свет.

Что запомнилось в том дне — как я видел на матче отцов с их сыновьями и чувствовал себя среди них своим. Как ни больно говорить, но это прямо-таки пьянило.

В подъезде я встретил грузчиков, а потом жильца, который меня доставал. Он пытался скрыться с глаз. Я спросил:

— Что происходит, брат?

«Брат» — это чисто из вредности. Он пытался расправить плечи, но его выдало выражение — смесь страха и трепета.

— Я переезжаю, — сказал он.

Я не унимался.

— Почему?

Он чуть не взорвался от возмущения, но сдулся, сказал:

— Округа уже не та, что прежде.

Я предложил донести коробку, которая была у него в руках, но он в нее вцепился, как в четки на поминках. Заорал чуть ли не в истерике:

— Ваша помощь мне вообще не нужна!

Я улыбнулся ему на ходу, добавил:

— Шли открытку, как доедешь.

Он уставился на меня, и я добил:

— Будет тебя не хватать, брат. Таких тусовщиков еще поискать.

Дал себе новое задание: найти Джеффа и, может, набраться смелости поговорить с Кэти. Это займет мысли. Потом позвонил Ридж и уговорил встретиться за кофе.

Встретились в «Яве», на нейтральной территории. Меня изумило, как хорошо она выглядит в голубом спортивном костюме, как сияют ее глаза и волосы.

— Dia go glor (Слава Богу)… выглядишь отлично.

Она улыбнулась:

— Я кое-кого встретила.

Ей понравилось слышать ирландский, ее родной язык. Она присмотрелась ко мне — а ирландки видят тебя насквозь, — сказала:

— Ты трезвый.

— По крайней мере, сегодня.

Хотел добавить присказку «Еще одна попытка, еще один провал», но больно жалобно звучало. Мы неожиданно прилично поговорили, потом она призналась:

— Никогда не думала, что еще смогу с кем-то встречаться.

И я был рад, искренне. Ее острые углы почти сгладились. Она наклонилась ко мне, сказала:

— Я проверяла… сталкера… Его однажды взяли за владение винтовкой большой мощности, но дело не приняли в суде.

Я пожал плечами:

— Он в прошлом. Его нешуточно спустили с небес на землю. Такие, как он, уходят на дно.

Ее это не то чтобы убедило, она сказала на ирландском:

— Bhi curamach (будь осторожней).

На улице мы встали, удивленные своей близостью. Нарастал холодный ветер. Она заметила:

— Скоро зима.

— Подумаешь, — сказал я.

И она рассмеялась. Потом мы чуть не обнялись.

— Увидимся, Ни Иомаре, — сказал я.

Она кивнула.

— Неплохо бы.

Я шел, набирая скорость, оставляя ее позади. Жутковатый момент: в голове пел Exsultet [40] священник, которого я однажды слышал в Крайстчерче… а женщина позади меня говорила:

— Хосподи, как чудесно-то.

В следующие пару дней не выходил из дома, отключил телефон, не смотрел новости и не слушал радио. Просто хотел отдохнуть, попробовать набраться сил. Занырнул в чтение. Дэвид Гудис, конечно же. Нашел в пачке от Винни Юджина Иззи — его «Вторжения» [41] были втиснуты между «Черной полосой» и «Любимой женщиной Кэссиди».

Если какой-нибудь нуарный автор и умирал нуарной смертью, то это он. Его нашли в Чикаго свисающим из окна четырнадцатиэтажной офисной высотки, в бронежилете. В его карманах были

Кастеты

Баллончик слезоточивого газа

Письма с угрозами от группы боевиков.

Двери в квартиру заперты, рядом со столом лежал заряженный пистолет. Почти как уютный английский роман, но на этом сходство заканчивалось.

Я понимал его паранойю.

В моей руке был маленький серебряный лебедь.

Во вторник утром, в день святого Антония, — стук в дверь. Думал не обращать внимания, но если это Ридж… к черту, встал, открыл. Мужик с посылкой, нешуточно запыхавшись, прохрипел:

— Блин, тяжелая бандура… А уж лестница у вас?..

Помолчал, спросил:

— Вы Джек Тейлор?

— Да.

— Ну слава богу. Охренел бы нести это в другой дом.

Он вручил посылку — и не врал, увесистая. Я поставил ее, а он достал бумажку, попросил:

— Распишитесь.

Я расписался.