— А как же твоё похищение? Это тоже была часть плана? — я растерянно моргаю, непроизвольно качая головой, словно бестолковая фигурка собачки на приборной панели автомобиля.

— Именно так, — Уэнсдэй скучающе подпирает голову рукой и снова тянется к шахматной доске, передвигая чёрную пешку на две клетки вперёд. Я чувствую себя абсолютным кретином, но не могу прекратить наблюдать за грациозными движениями её тонких бледных пальцев.

— Тебя ведь могли убить, — титаническим усилием воли заставляю себя перевести взгляд, чтобы сосредоточиться на разговоре.

— Помнишь, в чём суть гамбита? — учительским тоном спрашивает Аддамс, перемещая чёрную пешку в центр поля. — Чтобы разыграть выгодную партию, нужно чем-то пожертвовать. Но жертва в любом случае будет оправдана. Даже если бы меня убили, ничего катастрофического не случилось бы. Отец в любом случае сохранил бы выгодные стратегические позиции.

— Но он потерял бы дочь, — резонно возражаю я, абсолютно не понимая, как она может так равнодушно рассуждать о собственной смерти.

— Сопутствующие потери. Гибель одной пешки мало влияет на исход партии… — изящные пальчики продолжают двигать маленькую чёрную фигурку к противоположному краю поля. — Но вот в чём фишка. Когда пешка доходит до конца поля, она становится ферзём.

И в подтверждение своих слов Аддамс заменяет одну шахматную фигурку другой — самой сильной и самой опасной на чёрно-белом клеточном поле.

Я не нахожу, что ответить, молча глядя на чёрного ферзя и испытывая странное восхищение вперемешку с ужасом.

Черт. Трижды черт.

Сто сорок восемь раз черт.

Она гениальна в той же степени, в которой безумна — недаром говорят, что это две крайности одной и той же сущности.

— И отныне никто не сможет усомниться, что я по праву занимаю место босса, — заключает Уэнсдэй, победно вскинув голову и прожигая меня насквозь своими невозможными угольными глазами. — Я же предупреждала тебя, что выигрываю абсолютно всегда. Прямо в эту минуту твой отец подписывает документы о передаче всей вашей бизнес-империи в моё единоличное владение. А взамен я дам ему свободу и двадцать четыре часа, чтобы навсегда убраться из моего города.

Но что-то не так.

В моей голове что-то не складывается.

Словно в идеальном пазле для полноты картины не хватает одной крохотной детали.

Осознание приходит спустя несколько секунд — будто в мозгу загорается яркая лампочка.

— Чтобы украсть бумаги, ты должна была попасть в наш дом… — медленно произношу я, тщательно взвешивая каждое слово. — Но откуда ты знала, что отец пойдёт на похищение? Ты никак не могла этого предвидеть. Если только среди наших людей нет предателя…

— Ты умнее, чем кажешься, Торп, — кроваво-алых губ касается мимолетная тень улыбки. — Но предателя нет. И ты абсолютно прав, я действительно не могла этого предвидеть. Если бы не подстроила своё похищение самостоятельно.

Я окончательно теряю дар речи.

Замираю как неподвижный истукан с бестолково приоткрытым ртом.

И пока я безуспешно пытаюсь прийти в себя, чтобы спросить, как именно безумной стерве удалось провернуть… такое, дверь кабинета беззвучно распахивается.

— Уэнсдэй, Торп всё подписал, осталась только твоя подпись, — на пороге стоит человек, которого я меньше всего ожидал здесь увидеть.

В комнату входит моя несостоявшаяся невеста.

Вальяжно покачивая бёдрами и ни разу не взглянув в мою сторону, Бьянка подходит к столу и кладёт прямо перед Аддамс увесистую чёрную папку. Не в силах выдавить ни слова, я молча наблюдаю за сюрреалистичной картиной — как две женщины, с которыми я безуспешно пытался построить серьёзные отношения, непринуждённо общаются между собой.

Так, словно они знакомы давным-давно.

И даже… дружат?

Проклятье. Это немыслимо.

Невозможно. Невероятно.

Кажется, я свихнулся.

Или умер и попал в Ад.

Уэнсдэй оставляет несколько подписей под документами, официально подтверждающими практически рейдерский захват всей отцовской империи. Бьянка забирает папку, одёргивает облегающее красное платье — и быстро удаляется за дверь, не удостоив меня даже мимолётным взглядом.

— Люди придают огромное значение кровной мести, — философски изрекает Аддамс, проводив Барклай долгим внимательным взглядом. — Но самая страшная месть — это вовсе не вендетта. Отвергнутая женщина подчас оказывается куда опаснее.

— Отец знает про её чары сирены, — возражаю я скорее по инерции, уже заранее понимая, что Уэнсдэй разнесёт любые аргументы в пух и прах. — Он бы никогда не подпустил Бьянку к себе.

— Видишь ли, твой отец нанёс оскорбление не только ей, но и всей её семье, — с готовностью отзывается Аддамс, медленно накручивая на палец прядь смоляных локонов. — Он ведь счёл ниже своего достоинства знакомиться с родителями Бьянки. Стратегическая ошибка. Если бы он знал, как выглядит Габриэль Барклай, она бы не смогла получить работу в одной из его фирм. И не смогла бы воздействовать на него при помощи чар сирены.