Не скоро вспомнила она, что рядом стоит, вся в слезах, ожидая возможности обнять Асканаза, бабушка ее, стоят отец и мать и еще много людей, желающих пожать руку Асканазу…

А чуть поодаль, в большой группе людей, слышалось произносимое на разные голоса одно и то же имя: «Ашхен… Ашхен!…»

В эту минуту даже совершенно незнакомые люди казались Ашхен родными и близкими — ведь теперь она могла смело смотреть всем в глаза!

— Дорогу… дорогу! — выкрикивал какой-то высокий человек, подхвативший под руку Парандзем и поднявший на плечо себе Тиграника. — Дайте дорогу! Иди к своей маме, мой маленький!

Точно проплыв по воздуху, Тиграник упал в объятия матери. Стоявшие кругом на минуту замерли, молча глядя на прижавшихся друг к другу мать и ребенка.

Со следующего дня дивизия приступила к занятиям мирного времени.

Вечером, после ужина, бойцы смотрели новую кинокартину в зале казармы.

Первая рота батальона Гарсевана Даниэляна была в каком-то приподнятом настроении. Часть бойцов под руководством Ваагна приводила в порядок просторную, длинную комнату с расставленными в ряд койками. В центре ее было оставлено свободное пространство. Здесь стояла отдельная койка. Ваагн сам внимательно осмотрел ее, оправил на ней покрывало, стер пыль с карточки, вставленной в рамку и прикрепленной к изголовью.

По шоссе, ведущему к казарме, катила в это время автомашина. Рядом с Ханум Аветисян сидел Гарсеван.

За последний месяц демобилизовано было много бойцов. Ханум встречала их или в колхозе имени Микояна, или в ближайших селах, а иногда выезжала для встречи и на станцию Октемберян. Обнимая и целуя бойцов, она с волнением шептала:

— Словно Унана моего встречаю, Унана моего обнимаю!.. Здоровья и удачи вам желаю, желаю, чтобы добрыми сыновьями вы были, чтобы с любовью относились к вашим женам и детям!..

Ханум часто слышала, как вокруг нее называли заветное имя сына — У н а н А в е т и с я н… Слышала — и болело у нее сердце так, как способно болеть лишь скорбящее сердце матери. Но Ханум старалась не показывать людям своего горя. На станции, куда она ездила встречать бойцов, к радостному смеху часто примешивались горькие слезы, многие матери, жены и дети узнавали о гибели близких… Но Ханум не плакала и других уговаривала не плакать, чтобы слезы скорби не омрачали радости вернувшихся.

В этот вечер Ханум с волнением принимала Гарсевана под тем раскидистым ореховым деревом, под которым когда-то принимала его, когда он привез ей привет от Унана. Бравый, подтянутый Гарсеван откозырял Ханум и торжественно произнес:

— Дорогая майрик, я приехал за вами, чтобы отвезти вас в часть. Генерал Араратян лично просит вас приехать, просят и товарищи Унана Аветисяна. Все бойцы роты ждут вас, не отказывайте им…

Отказывать? О, нет! Это сердечное внимание словно смягчило рану в душе Ханум.

Автомашина домчалась до Эчмиадзина, проехала Паракар, пролетела по улицам Еревана и поднялась по Канакирскому шоссе. Но Ханум ничего не замечала: перед ее мысленным взором вставал оживший Унан в кругу товарищей. Машина остановилась перед казармой. Гарсеван быстро вышел и, почтительно поддерживая под руку Ханум, помог ей выйти из машины.

— Мать Унана, мать… — доносился до слуха Ханум шепот, и это увеличивало ее волнение.

Бойцы с уважением разглядывали худощавую женщину в простом сером платье, повязанную черным головным платком, из-под которого выбивались на лоб седые пряди волос.

Ханум пока еще не понимала, для чего ее привели в казарму. Вот к ней подходят бойцы, почтительно здороваются, называя «майрик-джан», не ожидая расспросов, рассказывают, где и когда довелось им встретиться с Унаном. И в каждом из этих бойцов Ханум видится ее собственный сын, ее Унан. А какая была бы радость, если б и Унан был сейчас среди них!.. Но что же делать, надо примириться. Ее должно утешать то, что столько сердец бьется любовью к Унану, сочувствием к его матери…

Слышится сигнал горниста. Рота Ваагна готовится к вечерней поверке.

Двойной шеренгой, точно несокрушимой стеной, выстроились бойцы, залитые ярким светом. Наступает молчание, и Гарсеван подходит к Ханум.

— Пойдем, майрик-джан…

Впереди стоит Асканаз Араратян в парадном генеральском мундире. Он подходит к выстроившейся роте. За ним идут Гарсеван, Ханум и командир роты.

— Смирно! — командует Ваагн и, чеканя шаг, выходит навстречу командиру дивизии.

— Товарищ генерал-майор, первая рота выстроена для вечерней поверки.

— Здравствуйте, товарищи! — приветствует бойцов Асканаз.

— Здравия желаем, товарищ генерал!

Снова молчание и на этот раз еще более торжественное. Асканаз шагнул в сторону, и Ханум смогла окинуть взглядом всю роту. У Ваагна в руках листок бумаги, он выглядит смущенным, как будто для него внове то, что должно произойти. Но вот он откашлялся и, глядя в список, отчетливо произносит первое из имен бойцов роты:

— Унан Аветисян!

— Герой Советского Союза старший сержант Унан Аветисян пал смертью храбрых в борьбе за свободу и независимость нашей родины! — слышится в ответ.