Марта хвалит девочку, гладит ее заплетенные в косу волосы.

Пока идут занятия, Марта не вспоминает о том, что сегодня вторник — день, когда она после работы навещает мать.

Марта просто ведет уроки, находясь под защитой букв, цифр и детского дыхания.

Но вот школьный день завершается, дети закрывают свои мятые тетрадки. Клара уходит домой, занимается рукоделием: это у нее хорошо получается. Пройдет не так много времени, и она станет рукодельничать в своем доме, сидя в кресле рядом со своим мужем, который будет делать то же, что делают все мужчины, а спустя еще какое-то время у Клары родится мальчик, следом девочка, дом наполнится голосами и маленькими замызганными одежками, потом одеждой побольше, а дальше Клара состарится, ее муж состарится и они продолжат изо дня в день делать то же, что и всегда, думать о том же, о чем и всегда.

Клара щурится, подставляя солнцу свое круглое личико.

Другие дети тоже тянутся к солнышку, бегают по двору и толкаются, тем самым находя друг для друга место в своей жизни.

Только один не бегает и не толкается, потому что не годится для игр: это мальчик, похожий на маленького взрослого. Марта видела, как он приносит одноклассникам карамельки, а ребята хватают угощение и убегают под дерево, чтобы полакомиться. Столпившись там, они смеются над мальчиком, а тот стоит посреди двора с пустым мешочком в руке и опускает свое прямоугольное лицо. Марта знает, что ей следовало бы заглянуть в это лицо, знает, что мальчику требуется ее сочувствие, но, раз сегодня вторник, Марте нужно идти к матери.

— До завтра, — говорит она мальчику, и тот выходит из класса на улицу так боязливо, словно ступает по тонкому бревнышку.

Марта моет доску, ровно расставляет парты, а затем отправляется в поселок, к своему отчему дому, который льнет к ее ногам, точно излишне преданная собака.

Подойдя к дому, она привычным движением открывает дверь: поднимает ручку и тянет ее на себя. Нагибается, входит в дом и зовет мать.

Тишина.

Наконец раздается голос:

— Картошку принесла?

— А должна была? — возмущенно отзывается Марта, понимая, что ничего другого от матери все равно не услышишь.

Мать не выходит ей навстречу.

Она прячется в тех стенах, которые прежде были комнатой Марты, ее тюрьмой и в то же время местом надежды — потому что из окна видна узкая полоса берега.

Видна вода, по которой можно уплыть отсюда.

Марта входит в комнату. Мать сидит на постели и вздыхает.

— Ты сегодня была на улице? — спрашивает Марта.

— Где бы я взяла на это сил, раз картошки нет?

— А почему нет? Почему Сэм не принес?

— От этого шалопая никакого проку. Только и знает, что за девчонками бегать.

— Не наговаривай, Сэм выполняет все дела по дому.

— Но почему-то забывает приготовить еду для своей матери!

— Может, в кладовке что-нибудь есть? Давай я сварю.

— Мне-то откуда знать?

— И правда, ты ведь здесь не живешь.

— Не дерзи, а сходи и проверь.

Марта отправляется в кухню и думает: вот то, от чего я сбежала; чтобы выбраться отсюда, я ушла и позволила воздвигнуть вокруг себя новые стены.

Как будто новые чистые стены могут отгородить нас от прошлого.

В кладовке Марта видит рваный мешок с мукой, ржавую консервную банку и черные горошины мышиного помета.

Она смотрит на помет, закрывает кладовку и уходит.

Возвращаясь домой, Марта слышит прерывистое дыхание матери так, словно оно раздается в ее собственных легких.

День близится к вечеру, земля под ногами неторопливо уползает туда, где солнцу до нее не дотянуться.

В сторону темноты.

Я встаю со стула и зашториваю окно, а когда поворачиваюсь обратно к кровати, то вижу Ивонн в новом, предзакатном свете. Ее ресницы мерцают и трутся друг о друга.

Надо разбудить ее. Нам пора одеваться, причесываться, браться за металлическую дверную ручку и выходить в мир, потому что сегодня мир устраивает для нас праздник, а Ивонн любит праздники, всегда ждет их, как ребенок Рождества или летних каникул. «Я хочу умереть в нарядном платье и с бокалом шампанского в руке!» — выкрикнула она однажды, подняла руки и взмахнула бокалом. Ее кожа оставалась липкой от вина весь день, и следующий за ним тоже.

— Просыпайся, — шепчу я и провожу рукой между лопаток Ивонн до того места, где они расходятся всякий раз, когда мягкая ткань свитера скользит с ее плеч.

Ивонн вздрагивает, дрыгает ногой и шипит, точно рассерженная кошка.

Но кошке все равно придется вылезать из тепла, выгибать спинку дугой и выставлять коготки. Потому что на столе лежат бусы, а в кухне позвякивают блюдца и тарелки, напоминая о том, что мы живем в цивилизованном мире.

Я беру Ивонн за плечо и легонько трясу.