Ивонн совсем не принцесса, хотя могла бы быть ею: она младшая из трех дочерей в семье, в которой есть традиции. И деньги: это видно по количеству посуды. (На Тристане люди пьют пиво из оловянных кружек с окислившимися ручками.)

Ивонн нет дела до красивой посуды. Она держит меня за руку, она касается предметов, к которым ее сестры в жизни не прикоснулись бы, она продает цветы на окраине города. Ивонн двадцать пять лет, и она пока не родила ни одного ребенка, в отличие от сестер, которые держат на коленях маленьких и успокаивают старших. Эти дети пока не понимают, как много им дали и, в то же время, как многого лишили.

Вскоре они научатся правильно держать кофейную чашку и отделять от пирожного маленькие кусочки маленькой вилкой.

Ивонн — натура открытая и дерзкая; эти же качества привлекают ее в других. Когда она видит свет, то устремляется ему навстречу. Ее бесполезно пытаться дрессировать или загонять в какие-то рамки: с тем же успехом можно было бы науськивать муху.

На щеках Ивонн разводы туши, а на платье пятна от пудры; она хочет кричать и чувствовать на коже хлесткие удары дождя.

Но стоит ей оказаться в стенах отчего дома, она становится похожа на бутылку с плотно запечатанной пробкой.

Перед поездкой к родителям Ивонн проснулась в нашем зеленом домике и пожелала мне доброго утра.

День клонился к вечеру.

Она встала, подошла к окну открыть шторы, которые я только что закрыл, и сладко потянулась, точно выставляя свое тело напоказ, хотя во дворе не было никого, кроме деревьев, раздетых осенью догола.

Ивонн приблизилась к шкафу, вытащила из него три платья и разложила их на кровати. Сонно наморщила бледный лоб и принялась прикладывать платья к своему телу, которое начинало терять мальчишескую угловатость, становиться мягче. Мне это нравилось.

Когда Ивонн облачилась в зеленое платье, ткань которого напоминала чешую, последние морщины сна сошли с ее лба, она стала праздничной и блестящей. Привычным движением Ивонн отвела волосы в сторону и попросила меня застегнуть молнию на спинке платья. Я аккуратно потянул замо-чек вверх, к шее, где рос рыжевато-коричневый пушок.

Она повернулась ко мне, я поднял руки и легко потрогал ее лоб двумя пальцами, словно благословляя.

— Что ты там такое нарисовал у меня на лбу? — спросила Ивонн.

— Сам не знаю. Наверно, знак защиты.

— И от чего, скажи на милость, меня опять понадобилось защищать?

— От утопання. А еще от волков.

— Где же тут волки-то бродят?

— Да повсюду.

— По-моему, у тебя начались видения.

— Нет, это ты не смотришь по сторонам и потому ничего не видишь.

— Тебе кажется, что твои слова прозвучали приятно?

— Ивонн, мир вообще не назовешь приятным.

— Да, знаю. И все же он не лишен приятностей, — сказала она и повернулась ко мне спиной, чтобы выйти из комнаты, но я не отпустил ее, схватил одной рукой за талию, другой за плечо, чуть отклоняя назад.

Она поморщилась, высвободилась и отряхнула платье, как будто я запачкал его. Затем смерила меня хмурым взглядом (мне в очередной раз почудилось, что в ней обитает разум другого существа) и направилась в ванную заниматься секретными делами, которыми женщины всегда занимаются в ванных комнатах.

Оставшись один, я принялся изучать содержимое собственного шкафа. Выбор был невелик, но все же среди застиранных свитеров мне удалось отыскать старый пиджак, который я выменял когда-то у одного голландского моряка. Пиджак сделался мне маловат, его рукава вытерлись, однако он все еще смотрелся неплохо.

Надев пиджак, я стал рыться в его карманах, и внезапно мои пальцы коснулись чего-то тонкого. Это был твердый листок бумаги.

Фотография.

Я посмотрел на нее и невольно охнул.

Ноябрьский день, когда я женился на Лиз, был словно изготовлен на фабрике по производству прекрасных дней. Стояла поздняя весна, беленые стены нового здания церкви нагрелись на ослепительном солнце. Все жители поселка разоделись в лучшие наряды, и это несказанно тронуло меня. Стараясь не помять накрахмаленную одежду, люди входили в церковь, пробирались на свои места осторожно, чтобы не запачкать начищенную до блеска обувь. Гости переговаривались вполголоса, никто не размахивал руками, словно боясь ненароком задеть невесту, которая вошла под церковные своды, освещенные косыми солнечными лучами.

Лиз, жаркая, как день. Лиз в пожелтевшей фате моей бабушки и в свадебном платье, перешитом из подвенечного наряда Элиде. Платье пришлось заузить, чтобы оно не болталось на стройном теле Лиз. Обручальное кольцо тоже было старым, бабушкиным; в дождливую погоду оно могло легко соскользнуть с тонкого пальца Лиз.

Нас обвенчал пастор Бёрроу — самоотверженный человек, который дал обет отслужить три года в самом глубоком захолустье королевства. Сюда его привело чувство долга перед островитянами, потому что много лет назад они спасли его деда. Тот оказался в числе пассажиров корабля, затонувшего в наших водах; вместе с другими бедолагами он чудом сумел добраться до Неприступного. Так называется ближайший к Тристану остров, на который трудно попасть из-за обрывистых прибрежных скал. Выжить на Неприступном пассажирам того корабля помогло сырое пингвинье мясо, дикий сельдерей и сила воли. Спустя некоторое время они соорудили плот, несколько человек доплыли на нем до нашего острова и вскоре вместе с тристанцами вернулись на Неприступный за остальными, которые успели совсем оголодать и перессориться.