Однако в день свадьбы пастор, казалось, не жалел о приезде сюда; довольной выглядела и миссис Бёрроу, которая стояла в проходе и снимала свадьбу на свой фотоаппарат, единственный на весь остров. Мерное щелканье затвора задавало темп несложной и короткой церемонии.

В тот год мне исполнилось тридцать шесть лет, и я считался безнадежным холостяком. Одиночество было моим добровольным выбором: в отношениях меня интересовала только настоящая любовь, и разменивать свою устоявшуюся жизнь на какие-то пустяковые забавы мне не хотелось. К тому же мне было хорошо одному в своем маленьком доме со своей маленькой собакой. У меня была работа, которая за долгие годы расширила границы моего мира, были друзья, прежде всего Пол, с которым мы еще в школе стали не разлей вода.

Я никогда не обращал особого внимания на Лиз. Она представлялась мне эфемерной тенью, мелькающей где-то на дальнем плане: да, красивая, но слишком молчаливая. Я не любил молчаливых людей: мне казалось, что им просто нечего сказать и что все тихони — робкие и безвольные личности. Но со временем я понял, что Лиз — женщина не только земная, но и очень волевая.

Она заманила меня в свои точно расставленные сети. В отличие от других женщин, которые мало волновали меня (при этом и я, и они понимали, что выбор на нашем острове весьма невелик), Лиз никого не подпускала к себе близко. Она выжидала момента, когда я замечу уверенные движения ее тела, почувствую тишину, загадочно витающую вокруг нее. Я запросто мог бы жениться на другой — на ком-нибудь из тех громкоголосых женщин, с кем танцевал из вежливости. Кое-кто из них мне даже нравился, с ними было забавно, временами смешно, но все они слишком старались выставить себя напоказ. Ни одну из них я не мог представить в своем доме, рядом с собой.

В одну из суббот, когда танцы близились к концу, я ощутил на своей спине чей-то взгляд. Сначала я почувствовал лишь легкое покалывание под кожей, но вскоре заметил, что покалывание усиливается, электрический ток преобразуется в мысль, а затем в силу, и под действием этой силы моя голова поворачивается, глаза ищут, а губы расплываются в улыбке.

Она улыбается в ответ.

Крючок.

Да-да, крючок, только мягкий и приятный. Я понял, что хочу ощущать его покалывание снова и снова: на поселковых праздниках и крестинах, на богослужениях и в поездках за яблоками, в дни уборки картошки и в дни ловли крыс, да и в самые обычные дни; ощущать, пока тело не наполнится этими покалываниями доверху.

Одним безоблачным воскресеньем я позвал Лиз прогуляться по плато, лежащему выше Цыганского оврага. Плато находилось на полпути к вершине горы, дорога туда была неблизкая, но Лиз привыкла много ходить пешком и была на четыре года моложе меня, так что подъем дался ей без труда.

Добравшись до плато, мы уселись на смотровой площадке, откуда открывался вид на море. Обвели восхищенными взглядами острова с белыми птичьими стаями, затем достали бутерброды и налили в эмалированные кружки слабого чая. Неторопливо перевели взгляды на поселок, задумались над его официальным названием — Эдинбург семи морей, которым никто никогда не пользовался, и стали рассуждать, при чем тут семь морей, ведь все моря рано или поздно стекаются в один большой бассейн. «А все морские рыбы живут в одном большом доме», — добавила Лиз и повернулась лицом ко мне.

Мне нравилось это лицо. На первый взгляд оно казалось невыразительным, но со временем я научился читать по нему все чувства Лиз. Губа чуть подпрыгивает наверх: волнение. Веки подрагивают, хотя глаза остаются неподвижными: растерянность.

В те минуты ее глаза двигались, точно мятущиеся лучи темного света. Да-да, именно темного света, потому что Лиз была сложным человеком, похожим на шкатулку с двойным дном. Дни рядом с нею совсем не напоминали гладкую кожуру яблока.

Когда мы доели, я стряхнул хлебные крошки с рубашки и опустился на колени на траву.

После венчания мы вышли на церковный двор, и Лиз бросила через плечо букет невесты, который описал идеальную дугу. Под эту дугу попало море и кусочек ясного синего неба: четко очерченное, досягаемое счастье. Мне показалось, что я могу взять в руки море, небо и птиц, рисующих линии в вышине. Но интересовали меня не птицы и не море, а только она — женщина, которая умела молчать не так, как другие.

Букет поймала девочка-подросток с густой шевелюрой. Следующей невестой буду я! — воскликнула она, а я хмыкнул: ну, какая из нее невеста? Совсем еще ребенок, худая, как дерево, ободранное штормовым ветром.

Лиз обернулась, сложила ладони и издала возглас, в котором слышались одновременно радость и досада. Затем подошла к девочке, приподняла ее и покружила. Когда Лиз остановилась, я ощутил запах, исходящий от девочки, сладкий и в то же время немного затхлый: так мог пахнуть мох, пропитанный печалью. В день свадьбы этот запах был словно из другого мира, но в то же время он являлся частью девочки, как пальцы на руках или ногах.

— Конечно же ты будешь следующей! — улыбнулась Лиз. — Ведь у тебя такое чудесное платье, — добавила она и поставила девочку на землю, точно охапку дров.

Платье сшила жена пастора, энергичная миссис Бёрроу, которая как раз подбежала к нам с фотоаппаратом. Установила треногу, попросила оставаться на местах и — щелк, сфотографировала двух невест, держащихся за руки.

Когда их руки разжались, девочка повернулась ко мне.

Спустя несколько недель после свадьбы Лиз стала недомогать. С трудом просыпаясь по утрам, она тотчас склонялась над тазом, который стоял возле кровати, и ее тошнило. Я выносил таз и выливал его в яму на заднем дворе, споласкивал и приносил обратно. Затем шел на кухню завтракать.