Многие приносили ей еду.

Не только Ларс.

Детей нужно было кормить, потому что они росли: сын Тильды уже был выше матери, а дочь готовилась стать учительницей и грезила о капитане китобойного судна, хотя китов уже давно не ловили.

Лиз знала, что это глупая мечта, но не пыталась разубедить девушку.

Она бросила свадебный букет прямо в руки этой девушке, тогда еще подростку; Лиз поступила так специально, чтобы отнять надежду у остальных женщин.

Да, она знала, что это чересчур и что ее любовь слишком всепоглощающа; знала, что по-настоящему владеть таким мужчиной, как Ларс, нельзя. Лиз упрекала себя за то, что выбрала именно этого человека, который месяцами не бывал дома. Который сбегал, когда Лиз страдала, склоняясь над тазом, и уговаривала себя, что все это не напрасно, ведь она получила именно то, чего желала, и вскоре получит еще.

«Вот, значит, как оно бывает, когда мечты осуществляются», — размышляла Лиз.

Она родила сына. Сначала сын маленький и плачет, затем подрастает и плачет, смеется и говорит маленькие слова своим маленьким голосом. Лиз повсюду носит сына с собой в платке-переноске; она и не подозревала, что умеет любить так, как любит свое дитя, и каждый день изумляется тому, что в ее душе столько любви и что отдавать любовь не сложнее, чем дышать.

Лиз не хочет, чтобы Ларс возился с сыном: она не верит, что Ларс выдержит хрупкость крохотного существа. Он ведь не выдержал хрупкости самой Лиз, а продолжал жить так, словно близкий ему человек ни капельки не страдает.

Ребенок рос не внутри него, и потому он не желал видеть ее муки.

Когда в самые тяжелые дни Лиз закрывала глаза, ей казалось, что страдание — это единственное, что вообще есть в мире.

Лиз знает, что у мужа есть темная сторона и что он хочет поворачиваться к сыну только светлой стороной. Сын растет возле материнской груди, он видит материнскую темноту и свет, а отца сын видит редко и нечетко, как будто с самого начала было ясно, что однажды отец уедет и не вернется. Растворится в неизвестности.

Но иногда отец отправляется с сыном на рыбалку. На борту «Тристании» сын видит рыб, которые поблескивают, точно умирающие драгоценные камни; их омертвелость, их скользкое отчаяние сын запомнит навсегда и будет ощущать в своем теле годы спустя.

Лиз наблюдает за тем, как растет сын, но понимает, что он еще слишком мал. В то же время уже сейчас ему многое интересно: он исследует предметы, роется в земле и изучает насекомых, просеивает песок на берегу и находит ракушки — красивые, но безголосые.

С самого начала сын растет в одиночестве. Вот ему четыре года, и его отец направляется в другой дом, чтобы принести рыбы другим детям.

Дом на самом дальнем краю поселка.

Дом стоит рядом с консервным заводом, вдали от остальных домов, потому что мужчина, построивший его, хотел отгородиться от людей и сплетен, которые ползают по песчаным дорогам поселка и по подоконникам забираются в дома.

По двору снуют мыши, на грядках безжизненно лежат пучки травы туесок. Полуразвалившийся забор вокруг двора весь замшел, и когда мужчина, несущий рыбу, отворяет болтающиеся на петлях ворота, он ловит себя на мысли, что во дворе надо прибраться, мышей изничтожить, а забор возвести заново, — но кто станет убивать мышей, кто станет таскать камни и укладывать их, когда об этом не просят?

Он стучится в дом, никто не отзывается. Он открывает дверь, которая тоже муть не выпадает из петель, как и всё в этом доме; он ступает внутрь и видит, что плита черная, шторы пыльные, а стол весь в крошках и пятнах. Он чувствует запах скисающего молока и объедков; он радуется, что это не его дом.

Кладет рыбу на стол.

Гадает, куда подевалась Тильда, — Тильды нигде нет, а рыба быстро протухнет, если вот так просто оставить ее на столе.

Из комнаты доносится стук.

Мужчина приближается к двери и ударяет по ней кулаком.

— Да?

Он входит в комнату и ощущает другой запах. Воздух здесь свежий: похоже, окно только что закрыли. Мужчина чувствует неуловимый сладковатый запах женщины; пока он стоит в дверях, это наваждение еще можно стряхнуть, еще можно сказать, что принес рыбу, развернуться и не менять ничего в своей привычной жизни, но он поступает иначе.

Женщина стоит у окна. Она еще не женщина, а только девушка; она печальна и знает овечий язык; едва увидев ее, мужчина понимает: он хочет того, чего хотеть нельзя. Он и раньше понимал это, но сейчас все мысли отступают на задний план, пропуская вперед тело, подгоняя его к другому телу; он догадывается, что это безумие и что после уже ничто не будет так, как прежде.

Он подходит к девушке.

Сначала он смотрит на нее и четко видит каждую черту ее лица, видит легкий пушок на предпле-чьих. Видит, как девушка жаждет жизни, но не кричит о своей жажде, потому что не знает подходящих слов, не чувствует на это права; видит, как под кожей девушки проступают ключицы, похожие на змеиных детенышей. Они движутся. Мужчина явственно видит, как в них бьется жизнь, но вскоре его зрение затуманивается; черты девушки, которые мгновением раньше были неповторимыми и ясными, расплываются и превращаются в серое пятно, которое втискивается в ум мужчины и вытесняет оттуда все прочее, оставляя только желание.