– Сейчас оформлю билет, – она сказала заветное слово “билет!” – Положи деньги, – с этими словами она выдвинула вперед странную выемку под окном. Стараясь сохранять невозмутимое выражение лица, хотя в эти секунды внутри меня всё дребезжало, словно расстроенный оркестр, я положила в выемку бумажку с самым большим номиналом – сотку. Женщина сразу же задвинула выемку обратно к себе. – Слишком большая купюра, поменьше не найдётся?

Кажется я онемела от переживания и стараний сохранять невозмутимость лица, отчего, не произнеся ни слова, я лишь показала собеседнице бумажку с цифрой пятьдесят.

– А ещё меньше?

Я показала бумажку с цифрой десять, надеясь, что моё лицо не начинает бледнеть от напряжения.

– Десяти не хватит.

– Других денег нет, – мой голос едва не сорвался на сиплую тональность.

– Давай пятьдесят, – тяжело вздохнув, она вернула сотенную купюру в выемку, затем выдвинула её обратно мне. Я забрала сотку и положила пятидесятку. Она приняла её. Затем положила в выемку три яркие бумажки с цифрой пять и ещё какой-то кругленький и сплюснутый металлический предмет, после чего поверх положила какую-то картонную вырезку и вернула всё это мне. – Отправление автобуса в двенадцать тридцать с первой платформы, – женщина указала рукой куда-то мимо меня. Обернувшись, я увидела подвешенные на столбах цифры от одного до десяти. Видимо, так оригиналы нумеруют парковки. – Прибытие в Стокгольм ровно в полночь.

– Спасибо, – не забыла поблагодарить я, хотя в эти секунды и находилась в состоянии серьёзного стресса.

Отойдя от кассы, я посмотрела на свою ладонь. Три одинаковые бумажки с идеально отпечатанными на них пятёрками – деньги. Но что такое эта глянцевая картонка и что за металлическая штучка с выгравированной на ней двойкой с одной стороны, и странным выпуклым рисунком на другой стороне?

Сначала я думала дождаться автобуса возле первой платформы, на которую указала мне женщина с красными волосами, но усилившийся дождь загнал меня вслед за немногочисленными оригиналами внутрь здания автостанции. Внутри автостанции обнаружилась незамысловатая обстановка: живые цветы в больших горшках, ряды пластиковых стульев, вдоль стен странные аппараты с едой и напитками, которые неизвестно как взять правильным, то есть оригинальным способом. За четыре часа ни один оригинал к этим аппаратам так ни разу и не подошел, и я не смогла понаблюдать за тем, как они пользуются этими изобретениями с пищей, а тем временем в моём животе начинало всё чаще урчать – я не ела со вчерашнего вечера, преодолела большое расстояние пешком, много переживала… И тем не менее до сих пор мне совсем не хотелось есть, но стоило мне увидеть еду в застекленных аппаратах, как мозг сразу же среагировал и желудок заурчал. Отведя взгляд от пищи, я начала гипнотизировать носки своих грязных, но всё ещё сухих и очень удобных кроссовок, и практиковаться в упражнении “боли нет”, заменив боль на жажду. Спустя какое-то время мне определенно точно удалось добиться некоторого успеха в этом упражнении – мне как будто перестало хотеться есть…

Я вышла из здания за полчаса до прибытия автобуса к первой платформе – очень сильно боялась пропустить его. Когда автобус прибыл и открыл свои огромные двери, я не решилась зайти первой – для начала пропустила трёх женщин, после чего, по их примеру, взошла по ступеням вверх. Оригинал, сидящий за рулем этой громадины, неожиданно встретился со мной взглядом и ещё более неожиданно улыбнулся мне. В растерянности я лишь поджала губы в подобии улыбки и поспешила пройти вглубь салона. Для верности я дошагала почти до конца салона и в итоге заняла место напротив закрытой задней двери, таким образом обезопасив себя от соседей справа. Поставив рюкзак-сумку под ноги, я занялась наблюдением.

Помимо меня и трёх женщин, зашедших в автобус первыми, в салон зашли ещё пятеро: компания из трёх мужчин разместилась на передних сиденьях; подросток лет четырнадцати, со странной аппаратурой на ушах, издающей приглушенные звуки, прошествовал до самых задних сидений и разместился на них; впереди, через ряд сидений от меня, остановилась миниатюрная старушка, которая, заняв выбранное ею кресло, как будто совсем исчезла.

Несколько минут в автобус больше никто не заходил, а потом вдруг зашла красивая молодая женщина, может быть немногим старше тридцати лет, с тремя разновозрастными детьми. На внешний вид старшей девочке могло быть около восьми лет, мальчику около шести и ещё одной девочке года четыре. Все светловолосые и какие-то необычные… Оригинальные.

Они подошли впритык к моему месторасположению и начали занимать места в ряду напротив:

– Эльза и Оскар, вы садитесь вместе, а я сяду с Алисией.

– Да, мама, – отозвалась старшая девочка, сразу же занявшая место у окна напротив меня. Мама – какое необычное слово…

– Мама, посмотри, у этой девушки очень красивые волосы, – заговорила младшая девочка, которую женщина продолжала держать на руках. Переведя на неё взгляд, я вдруг поняла, что ребёнок в упор смотрит на меня и при этом указывает своим пальцем в моём направлении. – Правда красивые? Такой длинный и густой хвостик, а в нём пышные косы. Заплетёшь мои кудряшки так же?

Я растерялась. Женщина, вслед за своим ребёнком, обратила на меня внимание. И вдруг заулыбалась:

– И вправду очень красиво, заплету тебе так же, как только приедем в Стуруман к бабушке с дедушкой.

– И глаза у неё красивые, такие большие, как у принцессы…

Я попыталась улыбнуться в ответ то ли женщине, то ли девочке на её руках, но сразу же отвела взгляд в окно, что, возможно, было слишком поспешно.

– А папа в Стурумане будет нас встречать? – девочка наконец перебросила своё внимание на мать.

– Папа приедет туда только завтра.

– И мы будем есть торт?

– И карамель! – откликнулся мальчик.

– И леденцы-ы-ы… – протянула старшая девочка.

Женщина по очереди погладила старших детей по головам, попросила их вести себя тихо, после чего с младшим ребёнком разместилась на соседствующих с местами старших детей креслах. Я же вся вжалась в своё место, при этом неосознанно сжав кулаки и зубы.

Эти оригиналы сказали, что у меня слишком красивые волосы и глаза – это плохо? Это может меня выдавать? Дело в густоте, в длине или в цвете? Для оригиналов такие волосы и глаза ненормальны? Не может быть, чтобы были ненормальны, я ведь клон – фактическая копия оригинала… Что такое “принцессы”? Я сильно отличаюсь? Привлекаю ли своим видом внимание? Мне определённо точно нельзя никому смотреть в глаза – по глазам оригиналы могут понять, что я бездушная, догадаться, кто я есть на самом деле, а значит словить и снова изолировать меня от себе подобных, чтобы потом разобрать на детали для своих организмов…