— Готовьте! — попросил я, хотя был не совсем уверен, что за словами Балаева не кроется какого-нибудь подвоха. Как я тут же убедился, он использовал мою просьбу как зацепку, чтобы выяснить собственные вопросы.

— Товарищ Деде-киши оглы, когда же получат работу прежний директор сельхозтехникума и Ходжаталиев?

— Ходжаталиев, как вам, наверно, известно, уже заведует хлопкосборочным пунктом в Хындрыстане, а бывший директор техникума может сам за себя похлопотать, не маленький.

Я надеялся, что сейчас Балаев уйдет, но он не намеревался прерывать разговора.

— Хотел вас уведомить вот о чем, — начал он снова. — В селе Багбанлар орудует некий Багбани или молла Мамед, который постоянно собирает вокруг себя жителей села и отвлекает от полезного дела, ведет религиозную пропаганду. А председатель сельсовета Бахшали не только не принимает мер против проходимца, но и сам частенько выслушивает проповеди этого Багбани!

— Позвольте усомниться в ваших сигналах! Бахшали — член партии с семнадцатого года!

Балаев усмехнулся:

— Но это факт!

— Вы что же, видели это собственными глазами или вам кто-то рассказал?

— Источники информации не имеют никакого значения, — сухо заметил Балаев, заложив руки за широкий ремень, которым была подпоясана его гимнастерка.

— Хочу вам прочитать стихи самого Багбани, товарищ Балаев! — И я прочитал наизусть:

Вот какие стихи! Так что не следует верить сплетням! Лучше самому досконально узнать, чтобы не прийти к поспешным выводам, которые часто бывают причиной непоправимых бед!

Балаев слушал внимательно, его глаза с бесцветными ресницами смотрели с холодным любопытством, иногда мне чудилась в них насмешка.

Меня передернуло от необъяснимой брезгливости, но я решил подавить ее в себе.

— Тот самый Гасан-бек, — продолжал я, — о котором я вас расспрашивал, сделал много доброго людям. Я могу поклясться, что тут не обошлось без козней наших врагов или недоброжелателей.

— У меня просьба к вам, — сказал вдруг Балаев, словно весь предыдущий разговор его не касался, — освободите моих сотрудников от собраний и летучек, им некогда работать!

— Если это в интересах дела, что ж, пойдем навстречу. Что еще? — Я не сводил с него взгляда, стараясь угадать, что он думает.

Он потер впалую щеку чисто выбритого лица и промолвил:

— Почтальона червендской почты хотят перевести в хындрыстанское отделение. Если возможно, пусть Мисира оставят на прежнем месте.

— Поручу начальнику почты. («Что за глупая просьба», — подумал я.) Еще что?

— У меня все.

— Тогда, пожалуйста, не забудьте о моей просьбе в отношении Гасан-бека.

Когда Балаев ушел, я позвонил домой и сказал Кеклик, что завтра вместе с Нури и его семьей поедем в Шушу; предупредил, что сегодня буду дома поздно, так как мне предстоит командировка.

Вызвал фаэтон и поехал в Багбанлар.

…Когда подъезжали к селу, солнце садилось за вершину Абдулгюлаблы. Бывший бекский дом был разрушен: двери, оконные рамы, настил полов разобрали и унесли местные жители. Некогда огромный плодоносящий сад был вырублен, цветники вытоптаны крестьянами, раньше работавшими на бека. Паровая мельница была разграблена, машина куда-то унесена.

В сельсовете никого не оказалось; мне сказали, что председатель уехал в соседнее село. На мой вопрос, где дом Багбани, какая-то женщина сообщила, что и Багбани уехал в Гусейнбейли на похороны.

— А кто умер?

— Сегодня ночью убили секретаря комсомольской ячейки.

— Где? Когда?

— В постели, когда спал, пятью выстрелами…

Я заметил, что женщина, разговаривая с нами, не закрывала лицо платком. Говорила с достоинством. Я подумал о том, что она, наверно, уже забыла о чадре навсегда.

Я поблагодарил ее и велел фаэтонщику ехать в Гусейнбейли.

На кладбище собрались все жители села. Худой, аскетического вида старик читал заупокойную молитву. С трудом я узнал в нем Багбани, которого видел много лет назад.

Печальная церемония подходила к концу, когда среди молящихся я заметил Бахшали. «Значит, все, что говорил Балаев, правда? Эх, Бахшали, Бахшали! Как ты подвел меня и себя!» Я собственными глазами видел молящегося Бахшали, повторявшего за Багбани слова из Корана!..