— Ваши рассуждения, извините, наивны и выдают вашу неосведомленность. Это персидский ковер, вытканный по специальному заказу. А в левом нижнем углу у третьей линии на кайме вы можете прочитать имя моего покойного мужа Саттар-бека, старшего брата Гасан-бека.

Я не поленился и подошел к ковру. И сразу же нашел имя, названное Бике-ханум. И только хотел спросить, когда забрали у нее ковер, как дверь распахнулась и в кабинет торопливой походкой вошел Юнис Фархадов. Увидев Бике-ханум, он смутился и покраснел.

— Товарищ Фархадов, вы давали задание этой женщине заняться хлопком?

— Да.

— У нее есть плуг?

— Нет.

— Может быть, у нее есть трактор?

— Нет.

— Как же ей выполнить ваше задание?

— Так, как это делали ее крестьяне раньше, — ответил раздраженно Юнис, — лопатой и кетменем!

— А чем поливать посевы?

— А хоть собственными слезами!

— Если вас так душит злоба по отношению к этой женщине, почему же собираетесь жениться на ее дочери?

Бике-ханум взглянула на меня с укоризной, даже с испугом. Чтобы успокоить ее, я заверил, что никто больше не будет заставлять ее сеять хлопок. Но она решила высказаться начистоту:

— Я вас прошу велеть Юнису Фархадову, чтобы он оставил нас в покое.

— По-моему, он слышит ваши слова. Наверно, этого достаточно?

— Пусть он позабудет о моей дочери!

— Извините, Бике-ханум, но я не властен над его чувствами. Он вправе любить того, кого сам выбрал. Я против насильственных мер по отношению к влюбленным.

— Не вам говорить о насильственных мерах! Я не хочу, чтобы этот человек женился на моей дочери. Это противоречит моим желаниям.

— А может быть, вы не хотите, чтобы ваша дочь выходила замуж за бывшего батрака?

— И это тоже!

— Я вспоминаю, что и раньше для вас это играло немаловажную роль. Гедек был тоже батраком!..

И тут Бике-ханум вспомнила:

— Будаг, сынок… Слава аллаху, ты жив!..

Почувствовав перемену в настроении Бике-ханум, Фархадов перешел в наступление.

— Товарищ Деде-киши оглы! — взмолился он. — Ведь и девушка любит меня, искренне любит. Неужели я должен, как в старые времена, собирать джигитов и похищать ту, которую люблю всей душой?

— Если и девушка любит тебя, попробуйте уговорить мать по-хорошему. Я думаю, она не будет упорствовать…

— Вы слышали, что он сказал? — обратился Фархадов к Бике-ханум.

— Я-то слышала, но и ты не забудь, что сказано мною тебе!

— Бике-ханум! Вы можете идти домой. И будьте спокойны: отныне никто вас беспокоить не будет, — заверил я ее.

Мы распрощались с ней.

— Скажи, пожалуйста, — я вновь обратился к Фархадову, — кто дал указание перепахать посевы зерновых в Марзили?

— Председатель райисполкома Салим Чеперли.

— Ты докладывал об этом на бюро райкома?

— Нет.

— Это же беззаконие и самоуправство! — вскипел я.

Фархадов молчал.

Вернувшись домой, я увидел, что маленький Ильгар, раскрыв мою книгу, тычет пальчиком в фотографию и лепечет: «Па-па, па-па».

Сделав вид, что не видит меня, Кеклик говорила сыну:

— Да, это твой папа, жаль только, что ни голоса его не слышишь, ни лица не видишь!

— Ты права, Кеклик. У меня короткий язык перед тобой и мальчиком, но только в том не моя вина.

— А чья же?

— Обстоятельства против нас. Положение серьезное: в селах много работы, классовый враг поднимает голову. А я на такой должности, что любое дело касается меня…

— Я уже много раз слышала о тяжелом положении, — перебила меня Кеклик. — И оно никогда не кончится! Я уже больше не могу. Отправь меня к родителям!

— Ты раз и навсегда выбрось мысль о возвращении. Ведь не все же время будет так. Деревня заживет спокойной жизнью, колхозы окрепнут и станут богатыми, а мы с тобой будем с утра и до вечера сидеть рядышком!..

— Я уже много об этом слышала!

— Не веришь?

Кеклик покачала головой:

— Нет! Постель мягка, а спать жестко! Тебе надо было жениться позже, Будаг!

— Как у тебя язык поворачивается говорить такое?

— Удивительно, что он вообще поворачивается, скоро я стану немой, — ведь не с кем словом перемолвиться!