Но он так и не приказал.

Женщина была лет на двадцать пять старше его. Правда, у нее были деньги. Стоило ей прикрикнуть на своего рогоносца, и деньги текли к ней золотой рекой. Но если бы сестра стала хозяйкой в имении Музафер-бея, он, Хамза, не нуждался бы в деньгах, не нуждался бы в покровительстве «мадам Бехие»…

Джемшир бродил из угла в угол, лениво перебирая четки. Решид орудовал ножницами над бородой клиента.

Удастся выдать ее замуж официально — прекрасно, не удастся — сговоримся и так, — рассуждал Джемшир. — Все равно от девчонки никакого проку. Работает! Но все, что зарабатывает, тратит на себя. Всегда так получается. Они несут конверты с получкой ему, пока не подрастут и не научатся считать сами… Хамза принес недавно плохую новость: Слепой Тахир видел Гюллю в кино с каким-то черномазым. Если он не врет, это несчастье. Ведь Гюллю — самая красивая из всех его дочерей. За нее можно просить не меньше тысячи лир. А если она чего доброго убежит с этим парнем — плакали его денежки.

Джемшир даже вздрогнул.

«У меня, правда, еще четыре дочери растут. Но пока они совсем еще дети. А Гюллю уже созрела. Не дадут тысячу — отдам за шестьсот, даже за пятьсот лир отдам!..»

Решид закончил работу.

Клиент расплатился и вышел из цирюльни. Решид подвинул Джемширу стул и сам сел напротив.

— Не огорчайся! — успокоил он Джемшира. — Половина от тысячи — пятьсот, а они тоже на дороге не валяются.

Джемшир вздохнул:

— Да я вовсе не о том, Решид. Меня тревожит этот парень араб.

— Дай бог, чтобы Слепой Тахир обознался.

— Дай бог.

— Так и покорись его воле.

Если девушка сбежит с арабом, из рук ускользнет тысяча лир, — думали оба. А это никак не входило в их расчеты, особенно Решида, Он мечтал «призанять» у Джемшира из этой тысячи несколько сот лир и привести в порядок мастерскую. В цирюльне и в самом деле не оставалось ни одной приличной вещи. Все парикмахерские принадлежности, даже самые необходимые, без которых уж никак не обойдешься, поломались, поизносились; полотенца и пеньюары — как решето… Пару сотен — на побелку и ремонт, — считал Решид, — на сотню купил бы полотенец, пеньюаров, несколько новых бритв и лампочку поярче, чтобы можно было работать по вечерам, и конечно же — ягненка, которого столько времени просит жена. «Ягненок»! Дался ей этот ягненок, пропади она с ним, тощая, как доска… Опостылела ему. Одно только слово «жена». Какая она ему жена?! Высохла вся — кожа да кости. Решид водил жену в диспансер, там сделали рентгеновский снимок. Сказали, туберкулеза нет, но если она не будет заботиться о себе, не станет меньше курить и жить одним чаем вприкуску, то все возможно. А она таяла на глазах, куска в рот не брала, особенно после того, как в прошлом году пал белый ягненок — ее единственная и странная привязанность, заменивший ей детей, которых у нее не было, любовь, которой она не знала.

— Никак не заработаю жене на ягненка… — проговорил вслух Решид. — Неохота домой идти, друг…

— Рамазан-эфенди в тот день пришел к нам, спросил Хамзу… — сказал Джемшир. — И с тех пор не показывается. Странно, почему бы это?..

…Они просидели допоздна, думая каждый о своем. Потом Джемшир взглянул на часы.

— До конца работы еще полчаса!

— Какой работы?

— Хамза, говорю, еще только через полчаса кончит.

— Ну и что из этого?

— Если у него есть деньги, сходили бы к Гиритли, пропустили бы по рюмочке… Тоска!..

— А он придет?

— А куда ему деться… — Джемшир зевнул. Потом неожиданно посерьезнел. — Хамза что-то не сводит глаз с этого араба, — доверительным шепотом произнес он.

— Дай бог, дай нам бог, Джемшир… А он сможет? — неуверенно спросил Решид.

Друзья обменялись долгим понимающим взглядом…

Согнувшись, обхватив голову руками, Кемаль сидел на ящике для инструмента. Сегодня Хамза и Слепой Тахир раз двадцать прошли мимо машинного отделения. Гюллю подослала к нему Пакизе, умоляла не связываться с ними. Только это и сдерживало Кемаля.

Он был зол на этих двоих. Особенно на Хамзу. Пижон! Подвязался кушаком, таскает при себе нож, болтает кому не лень о своей дружбе со старой бабой, директорской женой… Показать бы ему, чего он стоит… А Гюллю умоляет не связываться… Теперь они могут каждому сказать: «Припугнули мы смазчика Кемаля». Самое обидное, что он не боится ни их самих, ни их ангелов-хранителей. Он вышел бы против дюжины таких. Но Гюллю умоляет не связываться…

Хамза и Слепой Тахир следят за ним… Кемаль это чувствовал. Он считал унизительным для себя обращать на них внимание и, когда они проходили мимо, даже не поворачивал головы. Но он знал, что они следят за ним. Ах, эта Гюллю!.. Ведь она связала его по рукам. «Если ты с ними сцепишься, тебе придется поцеловать мое холодное чело!» — передала она с Пакизе. Откуда только такие слова! Пакизе тоже умоляла его не обращать на них внимания. Ладно, он стерпит, все стерпит… Ради Гюллю и их будущего счастья он стерпит.

«Если Кемаль захочет, я убегу», — передала она с Пакизе. Если захочет… Конечно, хотел бы, у него есть, где приютить ее, но что толку! На деньги, которые он зарабатывает, не проживешь. И потом ведь придется снимать квартиру. Втроем они не поместятся в лачуге матери. А на квартиру уйдет половина его заработка… А все эти занавески, стулья, коврики — весь этот «уют»?

Матери Кемаль пока ничего не говорил. Он был уверен, что мать согласится на его брак с Гюллю. «Конечно, женись, сынок! С удовольствием приму ее!» — скажет она. Мать любит его. Да и кого ей любить, кроме него! Ее голос дрожал, когда она говорила: сынок мой, Кемаль, дитя мое…

А служба в армии… Ведь на следующий год его могут взять в армию. Кемаль уже прошел комиссию, и из всех фабричных только Кемаля определили в артиллерию. Всякому известно, что в артиллерию отбирают рослых и сильных. На комиссии сразу же сказали: «Пиши в артиллерию!» Он очень гордился этим, и мать тоже. Ведь все знали, что в артиллерию возьмут не всякого. Гюллю тоже было приятно, что ее Кемаля записали в артиллеристы.

«Пусть Кемаль увезет меня, если захочет — я убегу с ним», — передала она с Пакизе. А что он мог ответить: «Хорошо, я готов, я тоже хочу быть с тобой?» Отец, когда был жив, твердил Кемалю: «Смотри, сынок, не женись до армии!» Если бы у Кемаля были деньги, он, может, и не посчитался бы теперь с советом отца и, не откладывая, женился бы на Гюллю. Если бы был жив отец! Сейчас он как никогда хорошо понял, что значит иметь отца, да еще такого, каким был его отец.