— Да, вот она, вселенная...

Приятели Ахмед и Хасан сидели на деревянной скамейке парка «Ташлык» в Мачке [107] .

— Как страшно... — вздохнул Хасан.

— Как страшно, — повторил Ахмед. — И это только то, что мы можем увидеть глазами. А представь себе бескрайнюю, огромную вселенную!

Стамбульское небо находилось во власти ночи. Над Босфором от дворца Долмабахче до Хайдарпаша протянулась черная бездна, наполненная множеством звезд.

— Сорок миллиардов звезд! Эта цифра относится только к нашей галактике. Диаметр такого круглого, как мяч, звездного леса равен тысячам световых лет. Ты понимаешь, что это значит?

Ахмед, как зачарованный, смотрел на небо и молчал.

— Это значит, — продолжал Хасан, — для того, чтобы свет дошел из одного конца этого леса в другой, нужны сотни тысяч лет. Если мысленно уменьшить солнце и положить его в виде апельсина диаметром в одиннадцать сантиметров к дверям университета в Беязиде, а рядом с ним — земной шар в виде песчинки диаметром в один миллиметр, то нашу самую ближайшую соседку звезду Вольф придется отправить в Лондон. А Вега, а Ригель!.. Они вне этих измерений... И это только наша галактика. А за ней — другие, миллиарды галактик.

Ночной ветерок перешептывался с листочками деревьев.

Ахмед горько усмехнулся:

— Бедный Гесиод... Утверждая, что молот, брошенный с вершины неба, достигнет земли через десять дней, он думал потрясти умы своей осведомленностью о небесном пространстве.

— Да разве один Гесиод ошибался? А бескрайне малый мир, мир атомов... Если мы мысленно увеличим диаметр атома радия до одного сантиметра, то обыкновенный микроб покажется нам величиной с Эйфелеву башню, а человеку, чтобы схватить рукой луну, достаточно будет встать на плечи другому.

Ахмед вздохнул:

— В каждой клеточке нашего тела бушуют бешеные электронные вихри. А мы ничего этого не чувствуем, любим, ненавидим, кичимся, сражаемся.

— Кто знает, может, человек — это одна из клеток более грандиозного по размерам существа. А?.. Например, большой рыбы...

— Согласен, но с условием, что эта рыба в свою очередь является клеткой еще большей рыбы.

— В таком случае, возможно, в клетках нашего тела есть и солнце, и луна, и миры, такие же, как тот, в котором мы живем. Разве не так?

— Верно... Может, мы поэтому такие спесивые?

Друзья рассмеялись.

Стамбул был объят мертвой тишиной.

Они некоторое время сидели молча.

— Ты говоришь, будет война? — спросил Ахмед.

— Да... — кивнул головой Хасан.

— Для чего, господи? Для чего?! Ведь жизнь так прекрасна! Я не люблю войну.

— Ее никто не любит, и все-таки она вспыхивает. Вспыхивает потому, что мир находится в состоянии борьбы.

— А покой? Неужели человечество не обретет покоя?

— Покой? Это воображаемое понятие. Вселенная не знает покоя. Есть ли покой в бешеных вихрях атомных ядер?

— А разве смерть не покой своего рода?

— Во вселенной нет смерти, — пробормотал Хасан, задумчиво глядя на луну. — Смерть не что иное, как распад клеток, изменение формы бытия. Если несколько сотен лет наблюдать за распадом ядра радия, можно в конце концов увидеть, как он превратится в свинец, но все-таки будет продолжать жить, сражаться, видоизменяться.

По небу скользнула звезда и тут же растаяла в черной пустоте.

— Сколько времени? — спросил Ахмед.

— Ровно полночь.

— Пора спать. Пойдем, что ли?

Они поднялись.

За кустом зашевелился бродяга, спавший прямо на траве. Он зевнул, посмотрел на небо и сказал:

— Эй, луна... Какая же ты круглая!

И Омер, не глядя, трижды наотмашь ударил советника по лицу. После этого он вернулся в кабинет, где работал два последних года, и, как всегда, сел в свое кресло, приятно нагретое утренним солнцем. В последний раз пользуясь привилегией высокопоставленного чиновника, он позвонил на аэродром и заказал билет на первый самолет в Стамбул. Выдвинув все ящики стола, он взял спрятанный в одном из них револьвер и положил его в карман. Затем вытащил из почерневшего кожаного кошелька ключи и разложил по ящикам.