Такие легкие, непринужденные ужины, которые после самых изысканных треволнений — нервных смешков, целомудренных румянцев — кончаются отвратительной откровенностью интимных отношении.

Тем, кому король сможет выказать в этот вечер благосклонность, для пущей пикантности выдаются крохотные полупрозрачные трусики, тогда как остальные сохраняют шершавый хлопок монастырского исподнего. Одно удовольствие видеть, как владыка задирает одну за другой длинные, чопорно накрахмаленные рясы, словно ныряющий в цветочные венчики шмель, чтобы проверить, на что имеет сегодня право. По монашеским воспоминаниям, а те, кто были тому свидетельницами, до сих пор не могут сдержать восхищения, он покусился на это правило один-единственный раз — ради настоятельницы, которой хотел публично оказать дань уважения.

Осознавая лежащую на ней ответственность, матушка не преминула по посещении монастырского врача объяснить своим дщерям, что мужской поцелуй необходим для их здоровья, и без дальнейших объяснений предписала им короля как некую мазь — которая оказывает превосходное действие и от которой они расцветают, о чем не догадываются другие сестры, каковые имеют все шансы исчахнуть в оболочке духовности, слишком суровой для естественного цвета их кожи. «Если соль морей исчезнет...» — гласит Писание.

Столичные красотки как раз такого мнения. Одна из них решилась поступить в послушницы и вот уже пять месяцев ждет знаменитого свидания, которое... которым наконец могла бы оправдать свою жертву.

И вот в один прекрасный день ее наконец зовут. Мать-настоятельница, которой не понадобилось много времени, чтобы раскусить намерения дамочки, вводит ее в ванную комнату, где ей дозволяется омыть королевский дрын. Затем говорит:

— Отлично, дочь моя. Вы свободны.

«АВТОМОБИЛЬ — совсем как женщина, — говорит король, — лучше всего, если у тебя есть шофер». У всех его любовниц есть официальные мужья, которые о них заботятся, содержат, обеспечивают семейный очаг, насыщенную любовную жизнь, присовокупляя возможность иметь детей.

«С замужней женщиной, — говорит король, — всегда есть о чем поговорить, она разбирается в жизни, у нее свои невзгоды, свои радости, она отлично понимает, что коли я велю ей прийти, то отнюдь не ради прекрасных глаз».

«Но прекрасными они пусть всё же будут, — говорит он. — Пусть придают дамам вид святых и недотрог, чтобы мне вдруг показалось, будто даже и над матерью я вершу святотатство, насилие, преступление против нравственности, почти убийство».

И он ждет, он чувствует, как тает на его сентиментальном языке тот кусок сахара, который он просунул в инстинктивный рот своей партнерши, он тонет от счастья в расходящихся от прекрасных глаз кругах. В один прекрасный день он оттуда не вынырнет. Его захотят привести в себя, но приводить будет некого.

«РАСПНИТЕ! распните его!» — вопит народ под окнами королевского дворца. Двери распахиваются, и выходит королева в горностаевой мантии, дабы выдать им короля, полуголого, под бременем цепей и уже окровавленного.

Его тащат на гору, где крепят ко кресту, вставляя гвозди в отверстия, проделанные в его запястьях и лодыжках еще в самом нежном детстве, как в ушах — для сережек, ради как раз этого церемониала. И вздымают в вечерний воздух, в котором с помпой садится солнце.

Мало-помалу народ успокаивается и расходится, королю отплатили, король мертв: он не наживется более на народной нищете, не обрюхатит наших дочерей, не угробит на полях сражений наших сыновей, короче, ничего больше не случится. При этой мысли их охватывает дрожь: они таки УБИЛИ короля.

Когда назавтра сия весть разносится подобно барабанному бою, король с большой пышностью прогуливается по городу, всем дозволено целовать ему ноги: король воскрес, еще один раз, еще одна попытка!

ПО КОРОЛЕВСКОМУ указу всех покойников предают земле стоя, голова вровень с поверхностью, волосы по ветру. На могилу не приносят цветов, как в Европе, а приходят с лосьонами и благоговейно натирают волосатую кожу усопшего.

Если волосы продолжают расти, значит он нами доволен, значит всё идет хорошо. Если седеют, — его слишком терзают заботы, тогда их красят. Остальное кладбище будто вымощено плиткой, это лысые. (На сезон дождей их прикрывают стеклянными колпаками, точно дыни. Кто победнее, нахлобучивает старые шляпы, отсюда впечатление «увязших гуляющих», которое производят наши кладбища.)

СЛЕПЦЫ из Гонессы не видят, что делают, но это их не останавливает. Всегда при деле, всегда, с молотком или гвоздем в руке, возводят слишком тесные дома, в которых им не улечься, настилают крышу на погреб, когда подоспевает другая бригада, пристраивает сбоку к крову прямоугольный этаж и обосновывается там со всем своим выводком. При этом им, слепым по мужской линии, заносят заразу зрячие, которым только дай соблазнить их жен, откуда и появляются на свет выблядки, готовые напропалую кичиться своим положением, покуда их спешно не образумят, выколов глаза.

Гонесса находится на берегу моря. Король как-то раз спустил у них на воду корабль, и тот сразу же пошел ко дну. Но слепцы в восторге, они верят, что корабль отплыл, размахивают руками, танцуют, вопят, хлопают по плечу короля — то был его шофер, — обращаясь к нему: «корешок».

В добром дне пути от Гонессы, если отправиться на юг, находится Нумена, город будущего на озере Лабон. В нем проживают женщины — за исключением десятка выкрашенных в красное домов, по одному на квартал, в которых, по одному на дом, прозябают привязанные за лодыжку представители сильного пола.