В душе он простил жену. Теперь она была мать и этим искупила в его глазах всё.

В больничной ожидалке было еще пусто. Павел Васильевич с большим букетом мокрых цветов и тяжелой сумкой прошел к столику у стены, положил цветы и хотел поставить на стол сумку, но вдруг испугался, что цветы изомнутся. Взял их снова и, осторожно держа в вытянутой руке, сел на стул. Сумку поставил у ног. Но подумал, что в сумке сметана и сырые яички, — взял в руки и сумку.

Тут только он вспомнил про доску объявлений, о которой ему все говорили и которую ему хотелось посмотреть прежде всего, и подошел к ней.

«Соколова Надежда Ивановна. Сын 3 килограмма 750 граммов», — прочитал он и улыбнулся этому первому документу своего сына.

— Небось, первенький? — услышал он чей-то понимающий, участливый и оттого очень приятный голос. Он обернулся. Пожилая, толстая и, видать, добродушная санитарка стояла в полуоткрытых стеклянных дверях, ведущих из ожидалки в больницу, и, глядя на него, улыбалась.

— А вы почему узнали?

— Видно сразу, непривычный еще.

— А разве к этому можно привыкнуть?

— Не к этому, а к нашим порядкам привыкают. До десяти часов передач нету, а сейчас девять, и вы уже пришли. Долговато ждать придется. Да поставьте сумку вот сюда. Давайте уж я вам помогу.

Она взяла сумку и поставила на столик.

— Спасибо. А скажите, три килограмма семьсот пятьдесят граммов — это нормальный ребенок?

— Самый нормальный, папаша. Вы постойте тут, а я схожу к дежурному врачу. Чего вам столько-то ждать. Разрешит, может, и пораньше передать. Вы пишите пока записку, а я схожу. Как фамилия роженицы?

— Соколова Надежда Ивановна. Я попрошу вас, если можно — сделайте, а то понимаете сами… — смущенно проговорил он и не кончил, смолк.

Лицо санитарки вдруг стало замкнутым, серьезным. Павел Васильевич растерялся и испугался.

— Что-нибудь случилось?..

— Подождите, гражданин, к вам выйдет врач, — сказала санитарка и захлопнула за собой дверь.

Рука, державшая цветы, упала, и роскошный букет, как веник, промел по полу. Павел Васильевич даже не заметил этого. Свободной рукой расстегнул ворот рубашки, ладонью вытер вспотевший лоб. И, наверное, слишком много выражало его лицо и глаза, потому что на замкнуто-официальном лице вышедшей к нему женщины-врача появилось вдруг сострадание и нерешительность.

— Сядьте и успокойтесь, — мягко попросила она.

— Доктор, не надо меня утешать. Скажите, в чем дело?

— Не пугайтесь, и с женой, и с ребенком все хорошо, но…

Она замялась.

— Но что? Что? — крикнул Павел Васильевич, шагнув к ней. И, устыдившись этой резкости, тихо добавил: — Говорите, прошу вас…

— Собственно, это ваше дело, — выбирая слова и волнуясь отчего-то, заговорила врач. — Но я как врач, как человек, посвятивший жизнь рождению человека… я не могу разделить ваших позиций и хочу только одного: хочу, чтобы вы поняли — не сын искал вас, а вы нашли его, и поэтому надо знать, что на родителей ложатся определенные обязанности…

— Я не понимаю вас.

— А я вас, — резко проговорила врач. — Ваша жена отказалась кормить ребенка грудью. Вы считаете это нормальным?

— Как отказалась? — пораженный, проговорил Павел Васильевич. Он не вдумывался в слова доктора, он хотел только узнать, что случилось, и, узнав, растерялся и ужаснулся. — Что вы тянете из меня жилы, доктор! Говорите! Что с сыном? Скажите, прошу вас!

Под его умоляющим, отчаянным взглядом врач опустила руки и оглянулась, как бы ища поддержки и спрашивая: что же это такое, как это понять? Но санитарка тоже ничего не понимала и только, побледнев, широко открыла глаза.

Павел Васильевич опустился на стул и закрыл лицо руками. Он не знал, сколько просидел так в тишине, пока врач снова, но уже по-другому, человечно и просто, заговорила:

— Извините меня, я, видно, напрасно обидела вас… Но меня взволновало это. Я говорила с вашей женой и как врач, и как человек, и скажу вам: это было нелегко. Она сказала, что муж сделает, что надо. И я думала, что вы оба решили лишить ребенка материнской груди. Конечно, фигура вашей жены на редкость хороша, я как врач и женщина могу подтвердить это, но все-таки надо быть и матерью… Конечно, бывает — приходится кормить и искусственно, с сыном ничего не случится, но…

— Что же она сказала вам?

— Не хочу, говорит, портить фигуру…

— Даже сыну, своему сыну не хочет отдать ничего, — как бы про себя проговорил Павел Васильевич. Встал и, не глядя ни на кого, вышел.

Он сел на скамейку в скверике около больницы и долго сидел в тяжелом раздумье.

«Как же быть? Как показаться людям? Как глядеть своему сыну в глаза после этого? Ну нет! Пока сам он не может защитить себя, я сделаю это. Я не дам смеяться над тобой, мой мальчик, не дам никому!.. Ты мешал ей, еще не появившись на свет, но я ждал тебя, мой сын, мой малыш…»