Он встал и снова вошел в ожидалку. Постучал в дверь. Теперь уже здесь были люди. Несколько человек зашумели:

— К порядку надо привыкать, гражданин!

— Здесь вы не один, занимайте очередь.

— А еще в шляпе…

Не обращая внимания, он постучал снова так сильно, что все смолкли, видимо, поняв, что у этого уже немолодого и солидного на вид человека есть причина вести себя так.

— Что вы ломитесь? — открыв дверь, сердито спросила давешняя санитарка. — Сами виноваты, так нечего еще людей с ума сводить.

— Кто ухаживает за моим сыном?

— Не бойтесь, у нас не пропадет, а там, как хотите…

— Эх мать, мать… — проговорил он, отвернулся и, не в силах выдержать общих любопытных и удивленных взглядов, тихо вышел.

— Погодите. Куда же вы? — видно, встревоженная и задетая за душу его словами, крикнула санитарка и, догнав его у двери, добавила: — А я-то причем, сынок? Причем я?

— Я ведь только и прошу ответить, кто ухаживает за сыном. Разве на это трудно ответить? Или я обидел вас чем?

— Вы — не знаю, а жена ваша — ох как обидела! Ну да ее дело… А с сыном вот что. Тут у нас девушка одна лежит — Катя Волкова, — она сына вашего взяла пока. Свой у нее при родах помер, — так она вашего взяла. Как узнала, что жена ваша отказалась, — говорит, отдайте мне его, вместо родного будет. Пока я тут, говорит, со мной ему хорошо будет, он ведь еще глупый, ничего не поймет… Ей и отдали пока.

— А муж ее что же, не против?

— Муж… Не видели мы этого мужа. Мало ли развелось таких игроков на чужих-то жизнях. Она, вишь, решила принести ребенка, да помер, вишь…

— Вот как, — проговорил Павел Васильевич. — Ну что же, скажите ей спасибо от меня. И отдайте ей все это, — он протянул передачу и цветы. — Если можно — цветы освежите.

— А жене что же сказать?

— Врачам лучше знать, что говорить больному, — ответил он. — Мне сказать ей нечего. До свиданья, мамаша…

Домой он не зашел, прошел прямо на работу. Не хотелось отвечать на вопросы домработницы. Заботы, думал он, рассеют мысли, отвлекут хоть ненадолго. Но он ошибся. На заводе знали, что он свез жену в родильный дом, и все, с кем приходилось разговаривать, спрашивали, как она. Узнав, что родился сын, поздравляли. И эти поздравления были сейчас для него самым тяжелым наказанием.

Радость была отравлена.

«Ничего, — утешал он себя, как всегда, — может, еще одумается. Может, все устроится. Зря я погорячился. Надо бы поговорить с ней». С этой мыслью он и пришел домой в восьмом часу вечера.

Его ждала теща.

Они не сказали друг другу ни слова. Павел Васильевич прошел к себе в комнату, чувствуя спиной, как она шла за ним. Посреди комнаты обернулся, как бы говоря, что готов слушать. Но она прошла мимо и распахнула окно.

— Значит, Павел Васильевич, решили отмахнуться от жены, не нужна стала?

— Закройте окно. Вы напрасно думаете, что этот разговор кому-нибудь интересен, кроме нас с вами, — подходя и берясь за открытую створку, сухо и резко заметил он.

— А-а! — вдруг закричала она, точно только этого и ждала. — Стыдно стало! Стыдно! А мне не стыдно. Пусть все знают, пусть! Жена была нужна, пока не было ребенка, а теперь другая нашлась, к шлюхе в больницу пошел. А жене и слова не нашлось сказать!..

Окно выходило во двор, шум двора всегда доносился в комнату, а сейчас все стихло: люди слышали крик из его квартиры. Точно горячим зноем опалила его лицо эта тишина.

— У вас все или еще что будет? — презрительно глядя на нее, спросил он. — Если нет, я закрою окно. Кроме нас, я повторяю, это никому не интересно.

Лидия Григорьевна с неожиданной силой и яростью оттолкнула его и, встав к окну, закричала еще злее:

— Негодяй! На женщину храбрый! Я еще покажу тебе! Не с женой, не на жену. Скрыть хочешь! Не удастся!

Павел Васильевич удивленно глядел на это кривлянье и усмехался.

— Ну, теперь, наверное, все? — дождавшись, когда она смолкла на минуту, переспросил он.

Но она уже не могла остановиться.

— Ну-ну, давай, — махнул он рукой, — продолжай. Кончишь — скажешь. — И вышел в другую комнату.

— Как не стыдно, бессовестная, — неожиданно донесся голос домработницы. — Извели мужика, испохабили, знаете, что стерпит, смолчит. Долго ли молчать будет только, не заговорил бы, глядите. Перед людьми срамить. Не осрамите, нет…

— А ты что такое есть? Что ты такое? Половая тряпка, подтирашка! И молчи, пока держат тебя тут! — взвизгнула теща.