Все эти годы он сам лез на рожон, даже вербовался на Север в полярную авиацию. Сколько раз тот самый пресловутый боковой ветер устраивал ему такую болтанку, что Илья не верил, что останется в живых. Сколько раз от холода заклинивало мотор и они сбивались с курса! Однажды в пургу их искали четыре дня, а они со штурманом и радистом растапливали на спиртовке снег, пили кипяток, пытаясь согреться и не погибнуть от голода. Тогда Елисеев думал, что надежды нет никакой, но их нашли.

Не хотела смерть его прибирать к рукам, не судьба была ему окончить путь земной. Он отчаянно стремился ей навстречу, а она ускользала.

Но если честно, совесть его не мучила. И не преследовал образ погибшей Ирочки Петраковой. Просто Илья Елисеев был обижен на весь мир. Он не считал себя виноватым, а его опозорили понижением. Его, такого высококлассного пилота! Вот и пусть локти кусают — такие, как он, везде нужны, везде нарасхват.

Елисееву хотелось риска, он стремился совершить что-нибудь выдающееся, он мучительно хотел прославиться. Он вызывался лететь на стоянку оленеводов, чтобы транспортировать в больницу роженицу, когда никто больше не рисковал вылетать в такую свистопляску. Он гордился, что родившегося эвенкийского мальчишку назвали в его честь Ильей.

Сколько раз он обмораживал руки и ноги! А если вспомнить, как его скрутила лихорадка и в полубреду ему пришлось перепоручить управление штурману, который довел самолет до аэродрома, выполняя его команды! Тогда Илья Елисеев с трудом выдергивал себя из липкого тумана небытия, спрашивал показания приборов, отдавал указания и опять проваливался в горячечный обморок. После того полета штурман и радист считали себя обязанными ему жизнью.

А эти глубокие морщины совсем не по возрасту, эта обветренная, состарившаяся прежде времени кожа — результат секущего северного ветра и пятидесятиградусных морозов, которые Илье Елисееву были роднее сочинского тепла.

Он добился уважения, в полярной авиации его считали одним из лучших, но он начал понемногу спиваться.

В суровых северных условиях прожить без «ста с прицепом» было немыслимо. Тем паче что все спешили уважить Андреича, когда он запрашивал в наземных службах «пропан, бутан и двести грамм».

Сперва чтоб согреться, потом чтоб снять напряжение, потом просто потому, что хреново на душе, а ночь длинная, полярная… У Елисеева хватило сил завязать, когда он уже начал ловить на себе косые взгляды.

Не хотелось ему покидать Север, но надо было выдергивать себя из той обстановки.

Вернулся в Москву, жилплощадь за ним сохранялась по брони, а с отличными характеристиками его приняли в Шереметьевский авиаотряд.

Правда, о командирском месте речь уже не шла, несмотря на то что на Севере Илья пахал первым пилотом. Но он был рад и месту второго. И думать не думал, что та память, от которой он старался убежать, подкараулит его здесь, в собственном экипаже.

Костя почувствовал какую-то напряженную атмосферу, но никак не мог понять, в чем дело. Его новый второй пилот смотрел прямо перед собой, словно реагировать на остальных членов экипажа было ниже его достоинства.

Неприятный тип. Но что-то в Елисееве все же подкупало Костю. Некий шик, с которым он делал скупые, отточенные движения. Ни одного лишнего, суетливого.

Наверное, недоволен, что поставили в подчинение к мальчишке. Да и Сашка с Олегом скептически поглядывают на новоявленного командира. Только Игорь Игоревич ни на кого не реагирует, погрузился в себя, хмурится, словно ненавидит весь мир.

И все же Костя был доволен своим первым самостоятельным полетом. Несмотря на пережитое волнение из-за ложной бомбы, дальше — тьфу-тьфу — все шло по графику. Они вовремя набрали высоту, заняли свой эшелон и уже через сорок минут должны совершить посадку в парижском аэропорту Орли.

Он глянул на показания приборов. Скорость восемьсот тридцать километров в час, высота десять тысяч метров. Пожалуй, можно выпить кофе.

Сашенька явилась моментально, всем улыбнулась, стараясь привлечь к себе внимание. Особенно она красовалась перед Костей. Оно и понятно, пусть командир оценит расторопность старшей стюардессы. Сашеньке Тарасовой очень хотелось остаться старшей после этого рейса.

— Вам с сахаром, Константин Иванович? Сколько кусочков?

Костя усмехнулся. Раньше никого не интересовало, какой кофе он любит. Наталья приносила чашку и на блюдце клала стандартную аэрофлотовскую упаковку с рафинадом. И никогда не замечала, что упаковка остается нетронутой.

— Мне без сахара.

— Фигуру бережете? — стрельнула глазами Сашенька. — Хотите анекдот? «Я ноль-пятый, вызываю руководителя полетов. Горючее кончилось. Высота три тысячи. Жду инструкций». — «Ноль-пятый, я руководитель полетов. Повторяйте за мной: Отче наш, иже еси на небеси…»

Она засмеялась первая, громко и заразительно. Но только один Олег Петрович поддержал ее добродушным смешком.

— Да что вы какие-то заторможенные? — обиделась Сашенька. — Кому еще кофе, чтоб мне два раза не бегать? Никому? Ну и ладно.