Он заглянул в глаза Шекспира.

– «Да, нет ни зла, ни блага, все хорошо, когда оно приходит вовремя» – это ваши слова, сэр Виллиам, – он подумал, – все благо! – и повторил медленно: – Ну ладно, а смерть – путешествие туда, откуда никто не возвращается. Что же оно, всегда зло, как вы думаете?

– Зло, – ответил Шекспир уверенно, – всегда зло.

– Вы так любите жизнь?

– Я люблю жизнь.

– Как будто бы?! – прищурился Эссекс. – А вот я знаю, вы хотели покончить с собой, когда от вас ушла ваша цыганка, даже сонет написали, прощальный, чтоб оставить потом его на столе. Последнее время я все твержу его. Нет, нет, не оправдывайтесь, я знаю это. И все-таки вы говорите, что жизнь всегда благо? – Шекспир молчал. – Ну, хорошо, – пусть будет так, а вот мне надоело, и не спрашивайте что, ибо все, все мне надоело. Дворец, сплетни, интриги, злая, лживая, рыжая ведьма, что вертит государством, этот мой подлый друг, лорд Бэкон в золотых штанах, которого я, если бы остался в живых, вздернул на флюгере моего замка так, чтобы его сразу увидел весь Лондон, – эта ваша чертова возлюбленная, которая, как мне доподлинно известно, подсовывает в мою постель своего недоразвитого еще любовника, этот парламент, который стоит не больше, чем та сволота, которую я хочу завтра натравить на дворец, э! – да все мне надоело, все, все, – вот она – дряхлость мира. Я радуюсь, что наконец все это кончится. Уж два года как Бог отвернул от меня свое лицо. А помните, как вы когда-то приветствовали меня в прологе к «Генриху V»?

– Я и сейчас скажу – вы любимец Господа, ваша светлость, – робко возразил Шекспир.

– А я вам говорю, – вдруг запальчиво крикнул Эссекс и злобно стукнул кулаком об стол, – я вам говорю, Господь забыл меня! Да, впрочем, нет, он никогда не помнил обо мне. Молчите, молчите, – приказал он быстро и суеверно, – ибо что вы обо мне знаете? Когда я еще был мальчишкой, моя матушка отравила моего отца по научению своего любовника, а он уже в то время был еще и любовником королевы, – он подумал и гадливо поморщился. – Той самой королевы, которая через двадцать лет стала и моей любовницей. Тьфу, гадость! – его лицо снова передернулось. – А правду о смерти отца я узнал, когда об этом шептался весь дворец, но не нашлось никого, кто бы мне крикнул тогда: «Гамлет, отомсти!» Только раз королева в тихую минуту вдруг вкрадчиво спросила, любил ли я свою мать.

– А вы не любили ее? – тихо спросил Шекспир.

– Мою мать? Любил ли? – Эссекс неподвижно, прямо смотрел на него. – Это была страшная женщина, Виллиам, – сказал он совершенно спокойно. – Нет, нет, не так я говорю! Не страшная, а наоборот, постоянно ласковая и благосклонная, с вечной улыбкой, такой доброй, сочувственной и всепонимающей. И вы знаете, она не лгала, она действительно была такой и в то же время, ей-Богу, я не знаю, пожалела ли она кого-нибудь хоть раз в своей жизни, а уж правду-то никогда не говорила, хотя и врала, если разобраться, совсем немного. – Его вдруг опять передернуло. – Я помню первые три ночи после смерти отца. Она приходила ко мне, и лицо ее пылало от слез. «Мой сын, – говорила она мне и клала голову на руку. – Мой взрослый, умный сын», – а труп отца лежал в гробу, обряженный и готовый к погребению, а я ничего не знал, но смотрел на нее и думал: вот она отняла у меня все, все мое детство, всю мою жизнь, все мои радости. После этих трех ночей я как-то сразу стал взрослым. Э, да что говорить…

– Ну, – сказал Шекспир, – разве можно так унывать?

Эссекс резко махнул рукой.

– Нет. Все равно, – сказал он, – мне все равно не жить среди этой веселой сволочи… Если уж Пембрук залез во дворец, мне пора уходить… Вот я все время твержу один ваш сонет, хоть он и написан не для меня, а для него… – И он прочел громко и отчетливо:

Дверь быстро отворилась и, взметывая ковры, вошел Ретленд.

– Комиссар от королевы, – сказал он, – вам нужно сейчас спуститься… я сам расплачусь с мистером Шекспиром.

Эссекс кивнул головой и пошел было из комнаты, но потом вдруг вернулся, подошел к Шекспиру и положил ему на плечи обе руки.

– Прощайте, – сказал он очень сердечно, – иду! Слышите, как они орут! Этак они, пожалуй, с перепугу выбросят всех из окон. До того растерялись, что готовы хоть сейчас пойти на штурм. Но вот что я хотел сказать: когда вы напишете наконец свою датскую хронику… – Он вдруг приостановился, вспоминая.

– Что? – спросил Шекспир, подступая к нему.

Ретленд стоял между ними и тянул за руку Эссекса.

– Одну минуточку, – сказал Эссекс. – Да… так что же я хотел сказать? – Он опустил голову и добросовестно подумал. – Что я хотел сказать такое? Датская хроника?.. Да нет, при чем она тут?.. Ах, вот что, пожалуй… Когда вы… – Снизу снова раздались крики – громкие, несогласованные, яростные.

– Слышите? – тревожным шепотом крикнул Ретленд.

– Ну, ну, говорите! – сказал Шекспир почти умоляюще. – Что же?

Эссекс посмотрел ему прямо в лицо.

– Нет, забыл! – сказал он кротко и твердо. – Совсем забыл! Хотел что-то – и не помню. Ну, идите, идите. Теперь со мной быть опасно. Ретленд расплатится, а Лей проводит вас через двор, так, чтобы никто не видел. Идемте, Ретленд.

И он быстро вышел.

После Шекспир стоял на каменных плитах двора и думал:

«Значит, так: в театре пойдет возобновленный «Ричард II». Он сейчас же пойдет в театр, скажет, что получил все деньги и «Ромео» надо снять. Потом он вернется домой и будет ждать, что произойдет. Сядет писать «Гамлета». Ну а что же будет, когда он окончит его?»

Он обернулся и посмотрел на окна замка. Хлопнули тяжелые литые ставни, окна растворились совсем настежь и снова со звоном захлопнулись. На мгновение стал виден испуганный королевский посланник и группа людей, которая, крича, теснила его к окну. Потом кто-то крикнул громко и повелительно: «Стойте!» – и сразу стало так тихо, что Шекспир услышал свое резкое и жесткое дыхание. Прямой и стройный Эссекс стоял в нише окна, как в картинной раме. Посланник королевы склонился перед ним и что-то говорил.