– Вот видите, я и пришла, – ответил юноша.

Они перешли дряхлые мостики, покрытые бурым льдом, и теперь пересекали площадь. Молодец в леопардах вдруг оказался каким-то образом впереди. Бербедж нахмурил брови, соображая: что-то сулит ему это приключение? И что оно вообще значит? Любовь? Деньги? И вдруг вспомнил: а Четль-то?! Он оглянулся.

Толстяк шел по другой стороне улицы, пыхтел, но от них не отставал. И Бербедж понял: нет, не отвязаться! Там, где пахло происшествием, скандалом или хорошей, жирной сплетней, где случалось что-нибудь такое, о чем можно было поговорить, там и был толстый, добрый, умный и суетливый Четль. И сердиться на него за это было невозможно! Он ведь не купался в грязи – он был просто богом этой грязи!

– Одну минуточку, – сказал Бербедж. – Он ведь так от нас никогда не отвяжется. Разрешите, я ему скажу, что сегодня…

– Да нет, нет, – удержал его юноша. – Зачем же? Я вас сейчас же отпущу. Пусть он вас обождет где-нибудь. Вы куда с ним шли?

– В «Сокол».

– Ну и мы идем туда же. Скажите ему, пусть через час он ждет нас в яблочной комнате.

– Дорогой мистер Четль, – сказал Бербедж. – Вы меня извините, что я заставил вас бежать, это очень опасно в ваши лета и при вашей комплекции, но я хочу сказать: вы гнались за мной не зря, сегодня мы с вами все-таки выпьем несколько кружек. Я задержусь очень ненадолго, но вы уж мне, пожалуйста, не мешайте. Дело-то в том… – Он хотел соврать что-нибудь, но увидел красное лицо Четля, его круглые глаза и крепко сомкнутые, недобрые теперь губы, и сбился на какую-то чепуху.

Четль молча, сурово и взыскующе смотрел ему в лицо.

– Я боюсь за вас, мистер Бербедж, – сказал он. – Я ваш друг, и вот я боюсь. Что это за приключение? Куда они вас тащат? Почему один с вами, а другой забежал вперед? Мистер Бербедж, смотрите, – кого любят женщины, того не любят мужчины. Вспомните Марло!

– Да нет же, нет, – тоскливо сказал Бербедж, – какой еще там Марло? Меня приглашают… Ну, одним словом, ждите меня через полчаса в том же трактире. Мы тоже идем в «Сокол».

– И Марло тоже зарезали в трактире. Вот так же, зазвали и потом зарезали, – сурово сказал Четль. – Мистер Бербедж, вы хоть знаете, кто это такие? И зачем они вас вызывают? Вы сказали – через полчаса, а вот я не знаю, что с вами будет через полчаса.

И Бербедж понял – Четля так просто с рук не сбудешь.

– Послушайте, это… – Бербедж воровато оглянулся. Его спутник стоял неподвижно и прямо около дома. Его белый плащ особенно ярко выделялся на красной стене. – Это женщина! – быстро шепнул он. – Только я не знаю, кто она такая. Понимаете? Она должна мне что-то сказать. Так вот, через полчаса… – И он быстро пошел, предупреждая вопросы.

Она в самом деле повела его в «Сокол», то есть внизу-то был трактир и там уже горланили, но наверху помещалось несколько приличных комнат, для истых господ, и они сдавались приезжим.

Они поднялись по темной скрипучей лестнице.

Она шла так быстро и так уверенно взбегала на ступеньки, что он увидел – она хорошо знает дорогу. Поднялись и пошли по коридору, тоже темному и узкому, пропахшему бобами, прогорклым маслом и какими-то соленьями. Тут она подошла к двери и трижды постучала. Дверь сейчас же чуть приоткрылась. Она нырнула в образовавшуюся щель и втащила за руку Бербеджа.

Он вошел и огляделся.

Комната была почти пустая. Только два деревянных стула с очень высокими спинками (их называли испанскими) да широкая, неуклюжая дубовая кровать с белым грязным пологом. Молодец, что был раньше в голубом плаще, стоял около двери. Теперь плащ этот он сбросил, и три распластанных, плоских леопарда с кудрявыми лапами выделялись особенно ясно. Было темновато, но горели две свечи, и мерзкий желтый свет оседал на всех предметах.

Она обернулась к молодцу.

– Ну-с, вот, – сказала она, – пойдешь посидишь внизу, а через полчаса выйдешь во двор и посмотришь на окна. Если занавески не будут подняты, зайдешь еще через полчаса. Деньги у тебя остались?

– Остались, – сказал молодец и потянулся было за плащом.

– Плащ оставь, – сказала она. – Пусть думают, что ты остановился тут же.

Молодец вышел. Она подошла к стулу, сняла плащ, отстегнула шпагу.

– Садитесь, Ричард, будем разговаривать, – сказала она.

– Но я до сих пор не опомнюсь, миссис Фиттон, – пробормотал он, понимая уже все.

– Мэри, – тихо поправила она, смотря неподвижно и прямо большими, черными, чуть матовыми глазами.

Но он все еще колебался, нащупывая почву.

– Я до сих пор не понимаю, миссис Мэри, – сказал он искренне, разводя руками.

– Да нет, Мэри, просто Мэри, – повторила она так же тихо и настойчиво и вдруг улыбнулась ему. От улыбки этой у него сразу зашлась голова, стало холодно, и жарко, и неудобно стоять. Он взял ее за руку выше локтя – она не сопротивлялась – и голосом, неоднократно проверенным им в «Ромео», сказал:

– Я ведь три года ждал тебя, Мэри.

Она молчала.

Так они стояли и смотрели друг на друга. И все же было в ней что-то такое, что его удерживало.

– Три года, – повторил он, скользя пальцами по ее руке, все выше и выше, к плечу и шее.

– Врешь! – вдруг сказала она негромко, но очень хлестко. – Не смел ты меня ждать! Я всегда прихожу к тем, кто меня не ждет.

«Сердится! Да ну же!» – быстро понял он и без всяких разговоров бурно обхватил ее и поцеловал в лицо, – губы у нее были сжатые, неподатливые и холодные. Она молчала и не двигалась в его руках. Он поцеловал ее еще раз, больно и крепко, и тут она ударила его по щеке очень ловко и увесисто.