— М-да, — тянет Март, некоторое время молчит и затем спрашивает: — А к чему нам вообще все это?

Энн с удивлением смотрит на него.

— Это в нас от деревенского труда осталось, — продолжает Март, — все время тебя как будто подхлестывают: бери охапку побольше, пошевеливайся поживее! Знаешь, эти слова матери до сих пор иногда звучат у меня в голове, будто кнут щелкает… Если бы она дала мне время подумать, я бы, наверное, пошел на лесотехнический, не было бы с ней теперь никаких забот…

— Да, но ведь она же погнала нас в город! — восклицает Энн. — Зачем Малл нужно было непременно поступить в техникум легкой промышленности! — И от этого открытия ему становится намного легче.

А мать продолжает настойчиво звать овец, теперь уже вблизи ольшаника. Овцы любят забираться в заросли… На вырубке около пня лежит кучка блестящих темно-коричневых горошин. Их могла оставить и косуля, но мать тщательно исследует их, нюхает и успокаивается: пахнет овцой. Довольная, она отламывает от ольхи ветку и втыкает ее в землю рядом с пнем. Затем идет дальше, время от времени из лесу доносится: «бее!.. бее?»

В задней комнате Маалиного дома потолки низкие. Здесь стоит полумрак. Окно маленькое, с четырьмя одинаковыми квадратиками, не то что на хуторе Марди. Под окном железная кровать. Маали сидит на кровати, ноги ее укутаны одеялом. Это большая толстая сгорбленная старуха. Но несмотря на сутулость, она держится с достоинством, будто не жизнь ее согнула, а просто потолок слишком низкий и она в любое мгновение может грозно выпрямиться. Черты лица у нее своенравные, упрямые. Но сейчас она выглядит бодрой, решительной, словно готова все стереть с лица земли.

К кровати прислонены костыли. В изголовье, около ножки кровати, стоит начатая бутылка водки.

Длинные седые волосы Маали распущены — мать расчесывает их. Она так поглощена этим занятием, что время от времени даже облизывает губы кончиком языка. Рядом с участливым видом стоят другие деревенские женщины, будто понятые при какой-то важной процедуре. Маленькая, сухопарая и подвижная Лийне с хутора Яагу нашла себе место у изножья кровати. Не сходя с места, она беспрерывно меняет положение рук: то скрещивает их на груди, то трет о передник, все время норовя вмешаться в разговор. Мильде с хутора Михклитоома, сложив руки на груди, спокойно стоит посреди комнаты; хотя вид у нее и серьезный, от всего ее полного рыхлого тела веет добродушием, а широкое лицо с маленькими узкими глазами готово расплыться в улыбке. На стуле ближе к изголовью, уклоняясь от падающих из окна лучей заходящего солнца, ссутулившись сидит высокая костистая матсиская Мари, с губ ее не сходит презрительная усмешка.

— Нет, я всю жизнь не умела лошадь запрячь. Я лошадей боюсь, — разъясняет мать, и похоже, что она не стыдится этого.

Михклитоомаская Мильде, все так же продолжая стоять посреди комнаты, как огромный столб, медленно тянет:

— М-да, мужицкая работа, она мужицкая работа и есть…

Маленькая яагуская Лийне тоже встревает в разговор, словно она не согласна со сказанным:

— Кобыле да машине — им мужская рука нужна!

Произнося это, она успевает скрестить на груди руки, затем потрогать железные прутья кровати и пригладить передник.

Но Маали, властно, резко дернув головой, — так что у матери чуть не выпадает из рук гребенка, из-за чего она недовольно сдвигает брови, — заявляет:

— Ерунда все это! Для меня всю жизнь работа она работа и была! Я запросто и машину водить научилась бы. В моих руках наш каурый был что твоя овечка!

— Так тебе бабскими делами и не довелось заниматься, — говорит мать, — твой Сийм даже суп для тебя варил!

— Ну и что?! — восклицает Маали с радостным удивлением. — Ну, варил! Хе-хе… Он ведь крестьянской работы не делал — барышничал или на кухне возился, а мне подавай косу либо вилы — вот моя работа! — Она оживленно поворачивается к матери, так что та роняет гребенку: — А как мы с твоим Магнусом наперегонки косили! Помнишь еще?

— Ну-ну, — говорит мать, поднимая гребенку и снова начиная причесывать Маали. — Много ли я-то на покосе бывала — Магнус сам был работник что надо, а там и парни подросли…

— Да, — слышится глухой монотонный голос, идущий будто из-под земли, голос матсиской Мари, — Магнус здорово с косой управлялся…

Мари сутулится, словно потолок низок для нее даже когда она сидит, и продолжает так же презрительно-горько усмехаться, как будто ей известно еще кое-что, о чем она предпочитает умолчать.

Ильма идет по обочине канавы. Канава широкая и прямая, как железная дорога. Изредка канава делает резкий поворот и затем снова тянется дальше, прямая, как стрела. По обе стороны канавы то возвышаются пологие холмы, то ширятся топкие пойменные луга, над которыми сейчас, в этот тихий весенний вечер, повис туман… Ильму окружает глубокая и холодная тишина. Лишь откуда-то издали доносятся звуки, напоминающие воркование голубей — такой странно знакомый городской звук! И все же не совсем такой, как в городе: более громкий, гулкий, протяжный… Канава бежит слева. Справа чернеет колхозное поле. И совсем не к месту, посреди поля, торчит старый дом, длинный, серый и низкий, похожий на поваленное дерево. Дорога, дугой прорезая поле, ведет к дому.