— Даже не говори мне об этом! — сердито прикрикивает Малл на Оскара — пусть они сами едут в деревню! Март теперь в высоких сферах вращается, среди всяких художников и писателей, и считает, что сестре, кроме хлеба и картошки, больше ничего не надо! Да, у нее нет высшего образования и она понимает, что знаний у нее меньше, чем у братьев, так неужели и ее дети должны поэтому остаться неучами?! Почему она гоняется за книгами? Март, видите ли, и в сценарии досадует, что у сестры пылятся на полках тома «Эстонской Советской Энциклопедии» и «Сокровищницы» [3] , а ему энциклопедии не досталось. Только вовсе они не пылятся! Калле что ни вечер роется в энциклопедии! У ее детей и должно быть больше книг — раз уж она сама не доучилась, то где же ее детям-то знаний набираться! Она прекрасно понимает, какое значение имеют для ребенка большой город и его среда. Вот Эве унаследовала ее фигуру, но манеры у нее куда изящнее, чем у нее в те же годы были… А Оскар снова и снова возвращается к этому разговору, долбит как дятел! В городе жить не хочет и дачи одной ему, видите ли, мало…

— Когда мы достроим дачу, мы сможем поменять ее и квартиру на дом в городе, например, в Меривялья [4] , там ты будешь жить как в деревне, чем твой совхоз лучше! — высказывает Малл мудрую мысль, от которой сердце Оскара наполняется радостью.

Да, Оскар не может получить от дачи полного удовлетворения. Там хорошо жить летом, но половина жилья все-таки остается в городе. Вот и мотайся между городом и дачей! А поздней осенью будет так жаль покидать этот домик, такой одинокий, заброшенный, с забитыми окнами, пригорюнившийся на ветру и под дождем… Его отец был домовладельцем. И запомнил он своего отца высоким, внушительным, стоящим посреди залитого солнцем двора, с прищуренными глазами, выпяченным животом, заложенными за спину руками, деловито прикидывающим, что следует подправить у дома… Оскар сумел бы и не поленился бы работать, но он хочет, чтобы вся его работа и жизнь уместились под одной крышей. Тогда бы он наводил порядок в своем доме, возился в гараже с машиной, возводил в саду теплицу — не спеша, по мере своих сил. И мальчишку научил бы столярному и слесарному делу, научил бы всему, что может понадобиться в жизни. Поначалу, конечно, пришлось бы продолжать эти нудные поездки на работу: пять раз в неделю рано утром в город и вечером обратно. Но ведь не так уж много и до пенсии осталось — всего каких-то двадцать лет…

Леса здесь красивые. Высокие ели перемежаются с кустами лещины и березами. Кое-где тропа бежит по бровке широкой прямой канавы, местами же обочины крутые и глинистые и кустарник подступает к самому краю, и тогда тропа петляет среди зарослей, то поднимаясь вверх, то спускаясь в ложбину, к старому руслу реки. Там сейчас распустились вербные барашки, жужжат пчелы, земля покрыта ярко-желтыми калужницами.

Эве любит гулять здесь в одиночестве, погруженная в свои мысли. Ей кажется, что тут скрывается нечто таинственное, загадочное. Извивы бывшего русла реки и прямая канава — это словно в старую сказку, прекрасную и тревожащую, вторглась повседневная жизнь. Эве нравится ступать почти крадучись и представлять себе, что вот сейчас, за черемуховой рощицей, что-то откроется… Но только в данный момент ей не до мечтаний. Да и красться она не может. Ей мешает Ильмар. У нее такое чувство, будто Ильмар следит за ней; она кажется сама себе скованной и неуклюжей, и спина у нее действительно деревенеет, она то и дело спотыкается, ей стыдно, и потому она спотыкается еще чаще. И все это злит ее, ведь это ее лес, тут она чувствует себя такой гибкой и ловкой, когда бывает одна… Она рада бы оглянуться и заставить Ильмара потупить взор…

Однако если бы она оглянулась, то увидела бы, что Ильмар ее и не замечает. Он шагает вслед за Эве, погруженный в собственные мысли. Он доволен, что может ступать вслед за кем-то, не думая, куда идти. Он не замечает ничего вокруг — перед его глазами все еще стоит тот серый многоугольник на фоне пламенеющего красного. Нет! Нельзя этот фильм снимать весной! Какая уж у нас весна: небо вечно серое, деревья голые, грязь. И на этом сером гроздья рябины, ягоды шиповника, клюква на болоте… Красное, желтое… Только не красные ягоды на сером, а наоборот — он заставит яркие краски охватить серое, но серое останется в центре — тоскующим пятном, вот так! Все его друзья утверждают, что хороший фильм невозможно снять, что снимать кино — все равно что продавать себя: не ты делаешь фильм, а сотни умников сваливают в кучу черт знает что. Пусть так! Но он все равно хочет попробовать. А может, если он сумеет схитрить и для виду станет прислушиваться ко всем советчикам, ко всем, с кем н а д о считаться, ему удастся хоть немного сделать так, как ему самому хочется? Удастся ввести в фильм какие-то свои чувства? Он не станет претендовать на многое, он начнет с малого и посмотрит, чего сможет достичь! Это должен быть оптимистичный рассказ, живой и яркий, полный ковров и пестрых свитеров, смеха, громких голосов и движения, но в нем должно остаться и серое пятно, почти неприметное… Пусть это будет плохо, пусть будет чушь, но если бы ему удалось осуществить задуманное, то он, по крайней мере, получил бы кучу денег! Деньги — это не так уж плохо! Хватило бы на машину и еще бы осталось, если фильм пустят на всесоюзный экран… Марту и Ильме машина просто необходима — трясись на трех автобусах, прежде чем до деревни доберешься! И Марту машина очень подошла бы — он такой внушительный и солидный… Вот это был бы подарок! Они, конечно, станут отказываться, но своих всегда можно уговорить. К тому же Малл права: если бы не Март, он бы никакого фильма и не сделал! Разве это не так? Хорошо, если он сам умеет отличить грабли от вил! Рита лопнет от зависти — у этих недотеп — и вдруг машина! Но Ильмар даже не пикнет, откуда взялись деньги. Ах, куда он дел полученный за фильм гонорар? Пропил! Разбазарил, раздарил женщинам! Рита так и так считает его пропащим человеком, уж она-то в это поверит! Да и к чему ему деньги — семьей обзаводиться он не собирается. Этого еще не хватало! Обременить свою жизнь какой-нибудь самодовольной клушей! И от чего только женщины такие? Нет, они не сознательные злодеи, как Яго или Мефистофель, женщины как жестокие дети, которые считаются только с собственными желаниями! Давай, мол, убирайся, потому что мне не нравится жить вместе с тобой! Ах куда? Так у тебя же есть какая-то конура? Чего ты лезешь сюда так бесцеремонно, неужто ты и правда не понимаешь, что м н е это не нравится?! И таковы они все… за редким исключением. И при этом достаточно интеллигентны. Да, любопытно, — крысы ведь тоже по-своему интеллигентны. Но он все же предпочел бы общество какого-нибудь другого животного. Ум — это не только КИ [5] , так что человек с высоким КИ тем не менее может быть ограниченным… Да и что же это, как не ограниченность? Плюс непробиваемая, как у носорога, толстокожесть. Да, будь на месте его сестры какая-нибудь другая женщина, она бы только посмеялась над такими разговорами, и это было бы естественно! Черт возьми!

Ильмар делает несколько резких шагов и оказывается рядом с Эве; Эве удивленно поднимает голову и встречается со взглядом Ильмара, таким озлобленным, что она пугается, приходит в замешательство; глаза ее широко раскрываются, ресницы дрожат. И что за мир открывается Ильмару в этих глазах — в нежных рдеющих щеках, из-под светлых ресниц; тот самый бесконечно серый, вопрошающий, тревожный и грустный мир.

— Оо! До чего ж ты красивая! — говорит завороженный Ильмар и берет Эве за руку, но Эве вырывается и, опустив голову, ссутулив плечи, торопливо устремляется вперед.

Ильмар спешит за ней и говорит:

— Я даже не заметил, как здесь чудесно! И эта канава, все так здорово! Будто железная дорога! Я так люблю ходить вдоль железной дороги! У нее словно нет конца!

Эве замедляет шаг, так что Ильмар снова оказывается рядом с ней. И Эве вдруг снова чувствует себя раскованной и приветливо отвечает:

— А мне нравится идти по берегу реки, идти далеко-далеко!

На небольшой лужайке, между заросшей канавой и кустарником, застыла настороженная косуля. Из зарослей доносится хруст ветки. Косуля пугается и высокими прыжками несется по лужайке, перемахивает через канаву, мелькнув белым задом. Март и Ильма стоят на опушке и смотрят вслед животному.

Март шепчет:

— Когда выслеживаешь зверя, не делай резких движений, поворачивайся медленно, вот так! — И Март спокойно поворачивает голову и окидывает взглядом лужайку.

Но Ильма, несмотря на предупреждение, оборачивается резко и смотрит Марту прямо в лицо, словно хочет что-то сказать, однако ничего не говорит, только улыбается… Вот и в первый раз тоже, когда Март привез невесту в деревню, чтобы познакомить с матерью, он повел Ильму на козье пастбище, как он называет эти поросшие сочной травой поляны. Он сказал, что Ильма сама похожа на косулю, она, как и косуля, так же резко дергает головой, — козлы поворачивают голову медленно, как бы изучая окрестности, а косуля поднимает голову порывисто и какое-то мгновение внимательно смотрит в одну точку, чутко навострив уши… И ноги Ильма передвигает осторожно и чуть скованно, будто ступает на копытах… Странно, с тех пор, как он познакомился с Ильмой, он не застрелил ни одного животного. Прошлой весной он даже выследил внушительного козла, обитавшего на краю болота за самой дальней поляной. Вместе с дядей охотником они отправились знойным июльским днем подстрелить козла: один раз тот даже приблизился на расстояние выстрела; Март поднял ружье, прицелился, но медлил до тех пор, пока козел не удалился, и тогда он с удивлением осознал, что даже рад этому. Как все меняется после женитьбы! Прежде и денег вроде бы всегда хватало и постель казалась достаточно широкой. А теперь все наоборот! Раньше он преспокойно жил в теткиной кладовушке и квартиры стал добиваться лишь из-за матери. Ради себя самого он бы и пальцем не пошевелил. Ему, в общем-то, достаточно было кровати, и еще тишины, чтобы, когда он думает, никто не орал под ухом. А теперь квартира превратилась в вопрос жизни или смерти. Действительно, а если он и к зиме не получит квартиры и у Ильмы снова начнется этот ужасный кашель, а у него самого невралгия? Последнее он как-нибудь вытерпит, от этого не умирают, только работать мешает, но Ильма ведь, глядишь, и концы отдаст. Нет, к зиме непременно надо найти что-нибудь посуше. У тетки хоть сырости не было. Может, через ее знакомых старух что-нибудь найдется? Конечно! Только дешевле чем за тридцатку в месяц они не сдадут, да и от ателье нельзя отказываться. Чертова петрушка! Ведь он человек со степенью — а это вроде бы общественное признание! И все равно в тридцать три года не имеет собственного угла!.. А если, скажем, кооперативную квартиру? Однако на какие деньги — сто тридцать в месяц, долой налоги, на одну еду девяносто уходит… Хотя, с другой стороны, Вястрик и доктор и профессор, а живут с детьми и внуками всемером в маленьком трехкомнатном домишке, как в скворечнике. Неужели и ему не дают? Дали бы, да он не умеет требовать. Предпочитает работать по ночам в институте — бродит тихо, в одних носках по длинному коридору до туалета и обратно в свой кабинет. А почему бы ему и не работать в институте, если у него кабинет с диваном!.. Кто вообще изобрел стул и приковал людей на долгие дни и годы к этому орудию пыток?! Теперь даже считают, что кто сидит, тот работает, а победителем выходит тот, у кого выносливее зад. Почему бы стульям не быть такими, как в самолете или скоростном автобусе? Шикарная была бы картина: весь их сектор, четырнадцать человек, сосредоточенно полеживают в откидных креслах в большом зале. А Пярт храпел бы — он даже на обычном стуле клюет носом. Впрочем, никто институту экономики таких средств не выделит — слишком уж дороги эти кресла, ведь экономисты не кибернетики!