Из коробки выглядывала пара ярких глаз-бусинок.

— Мистер Джинглес, — позвал я тихим голосом. — Подойди сюда. Подойди сюда и познакомься с дамой.

Я присел на корточки (суставы болели, но я даже не поморщился) и протянул руку. Поначалу я подумал, что на этот раз он не сможет перевалиться через край. Но он смог, из последних сил. Приземлился на бок, встал на лапки и поспешил ко мне. Бежал, хромая на одну из задних лапок: в старости дала о себе знать травма, нанесенная Перси. Мистер Джинглес давно уже перекочевал в разряд старичков. Шерстка у него совсем поседела, за исключением головки и кончика хвоста.

Он прыгнул мне на ладонь. Я поднял его, и он вытянул шею, принюхиваясь к моему дыханию, прижимая ушки к голове, блестя яркими глазками. Элейн (рот ее приоткрылся) в изумлении смотрела на мыша.

— Этого не может быть. — Она перевела взгляд на меня. — Пол, этого не может быть… не может!

— Смотри внимательно, а потом скажешь, может или нет.

Из пакета на столе я достал катушку, которую раскрасил сам, не мелками, а фломастерами, изобретенными гораздо позже 1932 года. Но по яркости моя катушка ничуть не уступала катушке Дела, может, даже превосходила ее. Mesdames et messieurs, подумал я. Bienvenue au cirque de mousie!

Я вновь присел, и Мистер Джинглес спрыгнул с моей ладони. Старик, он все равно обожал фокус с катушкой. Как только я достал ее из мешка, он уже не спускал с нее глаз. Я бросил катушку на неровный пол, и Мистер Джинглес тут же помчался за ней. Конечно, не так быстро, как раньше, прихрамывая, но кто мог ожидать от него быстроты? Как я и говорил, он был глубоким стариком, эдакий мышиный Мафусаил. Шестьдесят четыре года, никак не меньше.

Мистер Джинглес догнал катушку, отлетевшую от дальней стены. Обежал ее и лег на бочок. Элейн уже шагнула к нему, но я удержал ее. Мгновение спустя Мистер Джинглес поднялся на лапки. Медленно, очень медленно он носом покатил катушку ко мне. Появившись в Джорджия Пайне (я нашел его лежащим на ступенях лестницы, ведущей на кухню; выглядел он так, словно преодолел длинную дистанцию и совсем обессилел), Мистер Джинглес еще мог катить катушку лапками, как он это проделывал на Зеленой миле. Теперь не мог, задние лапки не выдерживали веса его тельца. Однако, как и на Зеленой миле, он управлялся одним носом: толкал сначала одно «колесо», потом другое. Когда Мистер Джинглес добрался до меня, я поднял его одной рукой (весил он не больше перышка), а катушку — другой. Его яркие глазки по-прежнему не отрывались от нее.

— Больше не бросай ее, Пол. — Голос Элейн дрогнул. — У меня разорвется сердце, если я еще раз увижу, как он бежит за катушкой.

Я понимал ее чувства, но полагал, что она не права. Мистеру Джинглесу нравилось бегать за катушкой и прикатывать ее назад. Даже теперь, после стольких лет. И лишать его любимой игрушки не хотелось.

— В пакете есть и мятные леденцы, — улыбнулся я. — «Канада мине». Я думаю, он до сих пор любит их, не перестает принюхиваться, если я достаю один из пакета. Но его желудок с ними уже не справляется. Поэтому я приношу ему гренки.

Я опять присел, отломил маленький кусочек от гренка, который забрал с веранды-солярия, положил на пол. Мистер Джинглес понюхал его, взял в передние лапки, начал есть. Его хвост аккуратно свернулся вокруг него. Покончив с полученной порцией, Мистер Джинглес вопросительно посмотрел на меня.

— Иногда старики не знают меры в еде. — Я протянул гренок Элейн. — Попробуй.

Она отломила маленький кусочек, бросила на пол. Мистер Джинглес подошел, понюхал, посмотрел на Элейн… потом взял кусочек и начал есть.

— Видишь? — Я повернулся к ней. — Он знает, что ты не временная.

— Откуда он здесь взялся, Пол?

— Понятия не имею. Однажды я вышел на утреннюю прогулку и увидел, что он лежит на ступеньках. Я сразу сообразил, кто он такой, но взял катушку, чтобы убедиться, что не ошибся. А потом достал ему коробку из-под сигар и выложил ее ватой. Я думаю, он ничем не отличается от нас, Элейн: у него тоже все болит. Однако желание жить по-прежнему при нем. Ему нравится катать катушку, ему нравится видеть давнего знакомца. Шестьдесят лет я держал в себе историю Джона Коффи, больше чем шестьдесят, а вот теперь я ее рассказал. Мне кажется, для того он и вернулся. Чтобы дать мне знать, что надо поторапливаться и изложить все на бумаге, пока еще есть время. Потому что я, как и он… отправляюсь туда.

— Отправляешься куда?

— Ты знаешь. — В молчании мы наблюдали за Мистером Джинглесом. Потом, не знаю почему, я вновь бросил катушку, хотя Элейн и просила меня этого не делать.

Мистер Джинглес, естественно, понесся за катушкой, прихрамывая, с трудом, но и (я в этом не сомневался) с нескрываемым удовольствием.

— Плексигласовые стены, — прошептала Элейн, провожая его взглядом.

— Плексигласовые стены, — с улыбкой согласился я.

— Джон Коффи прикоснулся к Мистеру Джинглесу точно так же, как он прикоснулся и к тебе. Ведь он не просто излечил твою болезнь, он сделал тебя… повысил сопротивляемость твоего организма?

— Думаю, ты подобрала правильный термин.

— Сопротивляемость тому, что в конце концов валит нас с ног, как термиты валят деревья, в которых селятся. Повысил твою сопротивляемость… и его, Мистера Джинглеса. Когда держал его между своих ладоней.

— Совершенно верно. Какая бы сила ни действовала через Джона, так я, во всяком случае, представляю себе случившееся с нами. А теперь то, что он в нас вложил, иссякает. Термиты все-таки прогрызли ствол. На это им потребовалось чуть больше времени, но они своего добились. Мне, возможно, еще осталось несколько лет, люди живут дольше мышей, но время Мистера Джинглеса на исходе.