Шрифт:
Чрез четверть часа молодые и Хрущёв, среди темноты ночи, усаживались в бричку и небольшая кучка высыпала из церкви на паперть, их провожать.
— Ну, незваные гости, счастливо оставаться! — сказал весело Хрущёв.
Бричка тронулась, Ахмет гаркнул лихо и тройка понеслась мимо двух, трёх крайних изб.
— Смотри, не убей! — сказал Борис. — Ни зги не видно.
— Это нам так со свету, — заметил Хрущёв. — А он тут, как филин, присмотрелся и всё видит... Ну вот и всё... дорогая моя! — весело добавил он, нагибаясь к Анюте.
— Всё ли? Сердце то боится, то не боится... Сама не знаю...
— Бог милостив, княжна, Бог милостив.
— Не ври. Никакой княжны тут тебе нету, — усмехнулся Борис. — Где ты тут княжну выискал? Тут Анна Артамоновна Борщёва.
— И то правда.
И молодые люди стали смеяться.
И после отъезда из села обвенчанных, через полчаса, другая тройка с проезжим выехала в Москву по той же дороге.
Когда заперли церковь и старик-священник вошёл в свой домик, пожилая женщина встретила его словами:
— Ну что, батюшка...
— Что? Ничего!.. Век живи, да век дивися! — вздохнул старик. — Вот и я, сто лет без семи годов прожил, а такого никогда не чаялось увидеть... Путано, перепутано.
— Что ж им будет?.. Ведь оно всё ж таки — самокруткой!
— Всякое может быть... Хорошего только мало...
— А вам-то?.. Родимый... Вам-то?!
— Мне, сказываю... Ничего... Я чист.
XIII
Молодые вернулись в Москву среди ночи, в дом Основской, где во втором этаже — Хрущёв с доброй старухой, родственницей, приготовили им помещение. Основская ничего не подозревала и её уверили, что Борщёв приедет в Москву и остановится у неё на время со своей тётушкой. В этом Хрущёв дал ей даже честное слово. Если бы старуха знала, что он среди своей мирной жизни даёт убежище беглецам, то конечно не приютила бы у себя сержанта, женатого на своей тётушке. Браки между родственниками считались величайшим грехом для того поколения, к которому принадлежала старуха.
Рано утром Борис и Анюта собрались к князю в старомодной карете Основской, рыжей и полиняной, и оба были смущены более чем когда-либо. После этого свидания: с Артамоном Алексеевичем, которое могло быть последнее, начиналась новая жизнь, тихая и счастливая, или полная горя, борьбы и всяких мытарств. Когда молодые въехали во двор дома, то нашли и двор, и дом в полном смятении. На улице, даже перед воротами, толпился прохожий и чужой люд и, толчась на месте, слушал россказни, охал, судил и рядил.
— Молодые! С повинной! — сказал кто-то, и все взоры своих и чужих обратились на них, когда они въезжали в ворота.
Дворня окружила экипаж. Лица всех были смущены. Все любили барышню и любили княжого внучка, как звали Бориса — и все теперь боялись за них и за их судьбу. Оказалось, что князя не было дома. Он выехал ранёхонько, чуть не с зарей, из дому, но приказал, в случае если приедет дочь с внуком, сказать им от его имени, чтобы они не смели и глаз казать к нему.
В числе прочих не выбежала Солёнушка и удивлённая княжна спросила о ней.
— Князь приказал пока её запереть на чердак, а там судить будут. Сказывал князь — ей Сибирь будет.
Те же люди, обступая экипаж, передали, что Настасья Григорьевна ещё почивает, хотя и поздно на дворе.
Борису хотелось видеть мать, но войти в дом было невозможно — вследствие переданного от князя указа. Наконец люди рассказали Борщёвым, что в доме три покойника.
— Как! — воскликнула Анюта.
— Двое опились Ахметкиного питья и не встали, в том числе великан-швейцар, а третий и не пил... а так, стало, прицепился для троицы. И Ахметку князь приказал словить в Москве, посадить, заковав в кандалы, и тоже судить будет.
И вся дворня с участием взирала на молодых господ, охала и вздыхала... Некоторые чуть не стонали и крестились, причитая молитвы.
Молодые грустно повернули назад и съехали со двора, снова провожаемые всеми глазами. Но весь этот люд, и свой, и чужой, с участием взирал на них и будто говорили все лица:
— Эх, и рад бы помочь, да ничего не поделаешь.
Борщёвы вернулись назад в дом Основской и нашли у себя Хрущёва, который почти не ложился спать с приезда из села Лычкова и ещё до рассвета выехал из дому.