Все радужные мечты всех обитателей дома сбылись. Чрез неделю после побега Анюты из отцова дома и тайного венчания молодые делали официально визиты знакомым т. е. всей Москве, в парадной голубой карете с белыми как молоко конями — шестериком, цугом. Они приглашали всех на пир горой, на который князь Артамон Алексеевич ассигновал десять тысяч. Даже на дворе князя расставлялись лавки и столы, так как предполагалось целый день угощать, кормить и поить прохожих, пока всё не будет съедено и выпито.

Москва, собираясь на пир, всё-таки почти поголовно раздирала на части "загадчика" князя и его "Крымку" за их финт. Князь слишком был счастлив и лицо его слишком сияло, а старые глаза слишком горели — чтобы кто-нибудь мог поверить теперь его комедии. Все поняли и догадались.

Люди рассудительные и добрые говорили:

— Что ж. И прав, и чист. Стал бы просить разрешения, наверно бы отказали наотрез. А тут дело сделано молодёжью. Он в стороне! Да и дни торжественные — простить и надо! И простили. И правы они! В дураках то мы — что сенатора на обеде поздравляли.

Полученное прощение было вдобавок не простое, а царское. Сама царица рассудила дело. Она сказала, что вообще впредь браки в этой степени родства надо разрешить совсем, так как католики и протестанты — те же христиане — а допускают браки даже между двоюродными братьями и сёстрами. И впредь указано только для приличия — обращаться за разрешением местного преосвященного, которое он и должен давать, не запрашивая о том Синод.

Молодые были на седьмом небе!

Князь же заявил, что если дети на седьмом, то он на восьмом небе, потому что всё у него вышло по писаному. Разумеется, и судьба помогла. Не скончайся императрица Елизавета, то сильный её вниманием московский преосвященный никогда бы не допустил признания брака, а добился бы его расторжения. Впрочем, тогда князь и пробовать бы не стал.

Настасья Григорьевна, у которой сделался лёгкий удар при известии — оправилась довольно быстро, благодаря кровопусканиям в изобилии, а главное благодаря известию, которое заставило её даже расплакаться.

— Сама царица разрешила брак!..

До той поры Борщёва не могла привыкнуть к мысли, что её сын преступил законы "божеские и человеческие", как говорили и повторяли в Москве праздные и злые болтуны. Всё однако замолчало и притихло, когда императрица сама решила вопрос.

Говорили даже, что на предстоящем бале в дворянском редуте или собрании, государыня заранее уже приказала себе показать смелых молодых "загадчика" князя Лубянского.

Но изредка Настасья Григорьевна охала всё-таки, в особенности когда раздумывала о браке сына на родственнице.

— Как же это, родимые, вдруг сказала она однажды. Ведь коли Бог им сына даст, ведь он отцу и сын будет и двоюродный братец. А Анюте и сыном будет приходиться и внучком.

— Что из того! — шутил князь. — У меня на то Анюта и молодец. Как Бог ей сынка даст, то она, не в пример прочим, зараз станет матерью и бабушкой.

— Так уж вы, дяденька, теперь, Борюшке-то не дедушка, а тесть? — снова говорила Борщёва. — И я-то чрез этот брак, не то Анюте двоюродная сестра, не то свекровь. Ведь я ей свекровь!!

— Ах, голубушка моя! отзывался князь. Лишь бы они были счастливы, а ты будь им. что хочешь? Не нравится свекровь, будь морковь! Только мачехой не будь и не крапочися. Да не пили ты нас своими переборами.

Агаша тоже была счастлива, так как князь обещался быть её сватом и объявил ей по секрету, за кого её просватает тотчас же. Вдобавок он обещал дать своей внучке в приданое одну вотчину, которая делала её сразу богатой невестой.

— Только об этой вотчине никому — ни гугу! А то ничего не сделаю. А матери своей ни слова ни об чём.

Наконец и Солёнушка была счастлива и уже мечтала о своём возвращении на родину. Кучер Прохор-Ахмет, хотя и получил отпускную от князя, но собирался не в Крым,а за Борисом Ильичом в Питер.

Но этот вопрос — служба Бориса в гвардии и жизнь в Петербурге, т. е. разлука князя с дочерью — был вопросом, о котором пока никто не заикался.

Когда же знакомые спрашивали князя прямо: останется ли он один одинёхонек в Москве, или преодолеет своё отвращение к Петербургу и переедет туда за детьми, то князь махал рукой и говорил угрюмо, даже иногда сердитой раздражительно:

— Увидим. Не знаю.

Борис отвечал то же.

— Не знаю. Как дедушка пожелает.

— Вот и не дедушка, поправляла его Борщёва и всегда прибавляла охая и как бы с укоризной сыну:

— Всех-то ты нас перепутал. И не разберёшься теперь, кто кому что... Я не я, ты не ты, мы не вы... И жена — тётка, и сын родной будет ей внуком. А мне и внук и племянник.

— А царица как порешила? Забыли, маменька, про царицу!? — лукаво говорила Анюта, которая теперь всегда звала Настасью Григорьевну матерью. Ей приятно было говорить, это слово, которого она не знала по воле судьбы с рождения. — Для Царицы — ничего, не путаница. А для вас путаница. Какие вы мудрёные. Выше царицы себя ставите?