— Вам то поделом! Обманывать, сударь, всякого подло, — заговорил князь резко. — А действовать обманом на высокопоставленных лиц — сугубая подлость. У них власть, а вы этой властью играете. Вы червяк — вас никто не знает и знать не хочет. И всё недовольство падает на то лицо, которым вы обманно помыкаете! Я бы вас плетьми высек и в Сибирь отправил, будь я граф Орлов.

— Да ведь не я теперь, а г. сержант в Сибирь пойдёт. Ведь дело я знаю. Его в Якутск предполагалось сослать.

— Неправда!

— Правда. Божусь Богом! — воскликнул капитан. — Божуся памятью отца и матери покойных. И Победзинский перекрестился. Голос его звучал правдой, и князь поверил.

— Господи помилуй! Что же я буду делать? Анюта не вынесет... Она за ним поедет! — громко и отчаянно воскликнул вдруг князь, так как в первый раз мысль эта пришла ему в голову.

Он встал и крикнул Феофана.

— Попроси сюда Бориса Ильича и княжну... Ну, Анну Артамоновну, — поправился он.

Глубокое молчание было в комнате князя до самого появления Бориса с Анютой.

Князь объяснил всё: Победзинский добавил подробности. Борис молча опустил голову. Анюта побледнела.

— Ну, Борюшка? — вымолвил князь.

— Я не поеду! — был ответ.

Наступило молчание.

— Сибирь лучше? — сказал князь. — Тебе Сибирь будет...

— Да... Анюта? Ты за мной поедешь, если...

— Даже обидно! Не переспрашивай сто раз пустяков, — тихо проговорила Анюта.

— Почему же вы не хотите, молил Победзинский. Ведь это пустое дело... Одно слово... Одно слово — и всему конец.

— Я помню теперь. Понял! — заговорил Борис. — Он сам тогда на лестнице нам сказал: вы по одному делу?.. Стало быть — вы доносчик на Гурьевых. Вы их предали!

Победзинский покраснел.

— Ах, пане кохонку, это всё... Дело надо... Дело теперь...

— Я не поеду, батюшка, лгать не стану и на всю гвардию срамиться не стану. Во свидетели, как Шипов, я бы пошёл и сказал бы всё по совести, но в доносчики? Хуже того — не быв доносчиком — теперь им назваться, не могу...

— Так ты Анюту пожалей! Каково ей будет в Сибири! — заплакал князь. — Анюта, ты проси... Пожалейте сами себя и меня...

— Нет, батюшка. Лгать и обманывать нечестно, а обманывать таких лиц, как граф... то тогда и царицу стало быть тоже можно обмануть... Нет... Оставьте, пускай Борю опять берут, а я всё приготовлю, чтобы за ним...

И Анюта, мертвенно бледная, чтобы прекратить разговор, едва передвигаясь — пошла из комнаты отца. Борис, опустив глаза, двинулся за ней.

Князь ухватился за голову и сидел как поражённый и раздавленный.

Капитан был тоже как потерянный и глаза его дико бегали по комнате без смысла и сознания.

Князь вдруг поднял голову. Он обернулся к капитану и поглядел на него так странно, что Победзинский оробел.

"Сошёл с ума!" — подумал он.

— Капитан... Я поеду! Я скажу! — глухо выговорил князь.

— Что? Вы? Куда?

— Я поеду... Я князь Лубянский. Артамон Лубянский... Я никогда не лгал — и мне должны верить. Я поеду и скажу Орлову!

— Да это не то... — пробормотал Победзинский.

— Нет — то! — крикнул князь.

— Вы не ответчик за внука. Он должен сам заявить, что приезжал тогда к Григорью Григорьевичу с нарочитой целью выдать с головой смутителей государственных. Его самоличное признание и подтверждение моих слов — важно. А вам г. генеральс-адъютант не поверит.

— Мне? Князю Лубянскому? Не ври, капитан! Не бреши! Вот что...

— Пане ксенжу... Я знаю графа Григорья Григор...

— И я знаю графов Орловых!.. — воскликнул князь... — Знаю какая в них кровь течёт...

— Какая кровь?! Тут, пане ксенжу, не кровь... Я даже не понимаю... Что кровь...

— Да? Ты, шляхтич из хлопов, не понимаешь. Какая кровь? Дворянская! Это раз... А второе сказывать буду — кровь Григория Иваныча покойника, их родителя... Вот не неё моя надежда... Я на Орловскую кровь уповаю!..

Капитан ничего не понимал и начинал думать, что старый князь от горя свихнулся в мыслях и словах.

Наступило минутное молчание. Князь глубоко задумался и, облокотясь на стол, положил голову на руки. Он дышал неровно и старые глаза его горели и искрились не хуже, чем у его "Крымки" дочери, когда она волновалась.

— Но если г. сержант, — заговорил капитан тревожно, — поедет после вас к графу и откажется от ваших слов. Он чудак.

— Нет, капитан, он не чудак. Так прозывать его не надо... Есть два разбора карт игральных, с глянцем и без глянца... И люди-человеки тоже на два покроя... с глянцем и без глянца. Вот ваша братья, капитан, прозывает нашего брата — чудаками.