…и, можно сказать, что теперь я наследник знаний и умений всех тех уже мёртвых волшебников, но самое ценное, на мой взгляд, даже не это, а опыт и память целой жизни, прожитой Хранителем. Отсюда, Гермиона, и все мои странности. И ведь ты иногда меня поражаешь своей проницательностью, как тогда, когда говорила, что «я — это не совсем я»…

Долгая и сумбурная «исповедь» получилась. Говорил почти семь часов кряду с небольшими перерывами, отчего часто сбивался на монолог о себе в третьем лице. В итоге, мы даже перебрались в моё «Логово», где с некоторым комфортом и под чай с печеньем, приготовленными радостным Берри, я кое-как закончил своё невесёлое повествование.

***

Я стоял у окна своего кабинета и просто бездумно любовался видом на Хогвартс, освещённый рассветным солнцем, в окружении Запретного Леса, одетого по осенней поре во все оттенки багряного и золотого. Всё-таки хороший мне домик достался, и вид из окон потрясающий, а уют и спокойствие просто в стенах прописано.

Гермиона тихо подошла и встала рядом со мной. Немного скосив глаза, увидел, что она сейчас не совсем в адекватном состоянии, поэтому просто взял и притянул к себе и обнял со спины.

— Почему ты сразу мне всё не рассказал? — дрожа всем телом, как-то тускло спросила она.

— А зачем? Ты бы ничего не смогла сделать и ничем мне помочь. И вот теперь ты понимаешь, насколько быть со мной рядом опасно. Ты и раньше это знала, но даже не догадывалась, насколько. Мне совсем не хочется, чтобы из-за меня у тебя были неприятности, ведь ты всегда рядом. А ты, Гермиона… для меня слишком… много значишь.

— Правда? — она повернулась лицом ко мне и вся напряглась, лихорадочно блестя глазами.

— Правда, — внезапно охрипшим голосом ответил я.

Боже! Как она ощущалась всеми моими чувствами! Нямка просто!

Это был первый в этой моей жизни настоящий поцелуй. Без всяких скидок настоящий. Крышу снесло напрочь, и мы целовались пусть и неопытно, но настолько исступлённо и страстно, что… «чуть было — не было». Только сдавленный писк Гермионы, почувствовавшей животом некоторую мою физиологическую на данный момент реакцию остановил нас от необдуманных и преждевременных действий.

С огромным трудом и внутренней борьбой я отстранил от себя тяжело дышащую Гермиону. Мда… Ну и видок. Затуманенные глаза с расширенными зрачками, пульсирующая жилка на тонкой шейке и пунцовый цвет лица. Одежда тоже… гмм… не в порядке. Полурасстегнутая блузка, под которой виден белый лифчик, а её галстук вообще не знаю куда подевался. Блин! Мои руки что, какой-то своей жизнью жили? Хотя… Я скосил взгляд на себя и увидел, что с руками не только у меня странности происходят. Во всяком случае моя рубашка была расстёгнута полностью. С помощью окклюменции попытался взять над собой контроль, а то сейчас на ширинке все пуговицы поотлетают, и начал приводить себя в порядок. Гермиона ещё больше покраснела, отвернулась и тоже начала судорожно заправляться и суетиться в поисках своего шелкового факультетского идентификатора.

Она стояла, опустив голову, и нервно комкала в руках полосатый золотисто-красный аксессуар и боялась. Наверное, боялась, что всё это сейчас не по-настоящему было. Я с трудом мог уловить её мысли на фоне буйства эмоций, которые она сейчас совсем не скрывала. Нужно закрепить результат, вот только самому бы не сорваться. Подойдя и осторожно взяв её лицо в ладони, я поцеловал Гермиону, на этот раз очень осторожно и нежно.

— Кхэх-х-х, — воздух из лёгких был выдавлен объятиями, а в нос уткнулась растрёпанная макушка девушки.

Чувствовать столь близко её тело, даже скрытое одеждой, было неимоверно приятно, а волнующие и упругие частности ещё больше. Ощутив, что опять начал заводиться, я прошептал в милое розовое ушко, касаясь его губами и ощущая дрожь, прошедшую по телу Гермионы:

— Нам нужно в замок, kotenok, скоро завтрак, а если мы останемся здесь, то я за себя не отвечаю.

Уже спускаясь в Большой зал вместе с нестройной толпой сонных гриффиндорцев, Гермиона спросила меня:

— Ты всё время называешь меня «котьонок» и никогда не говоришь, что это?

— Ну, kotenok — это котёнок. Вот только по-английски это звучит как прозвище какой-то стриптизёрши, а по-русски имеет другой оттенок, совсем без пошлости.

— Так всё это время ты по-русски свои словечки вставлял?! — возмущённо воскликнула Гермиона. — А что другие слова значат? Вот эти — «блиат» или «пьистетс».

— Да там просто… для связки слов… э-э-э… падежи всякие, там, ну-у-у… глаголы, разные — забудь, — заюлил я.

Если эта фанатка чистоты речи докопается до сути, то тут-то мне и наступит полный… «пьистетс».