Я повернул голову и рассмотрел сидящую на стуле рядом с моей кроватью девчонку, читающую небольшой потрепанный томик. "Терапия и лечение ран, нанесённых волшебными существами, темными проклятиями и духовными сущностями" выхватил я название и даже автора. Некоего Диониса Казантасиса. Именно звук перелистнутой страницы и привлёк моё внимание.

Сначала я её даже не узнал. Миниатюрная и хрупкая, с густой и поэтому растрёпанной шапкой блестящих каштановых волнистых волос, подсвеченных падающим из окна светом, от чего вся причёска сверкала золотистыми искрами. Она читала и сосредоточенно хмурила брови, иногда слегка смешно морщилась и неприязненно смотрела на только ей видимый текст. Очень эмоциональная и очень симпатичная. Почему-то тогда я даже ни разу и не думал о ней, как о девочке, а воспринимал её как излишне раздражающий фактор. И ведь даже уже сейчас видно, что в будущем вот эта вот, ещё не девушка, но уже и не ребёнок, вырастет в ослепительную красавицу. И сейчас это чудо сидит рядом со мной, читает, я подозреваю, слишком сложный для неё справочник по колдомедицине и ждёт непонятно чего. Зачем ей это нужно, я не понимаю. Там, в тех книгах, она описывалась как мой друг и преданная соратница, но такая, себе на уме, и как к ней относиться, и какие, и стоит-ли вообще, строить отношения — нужно будет ещё обдумывать.

Видимо, почувствовав, что на неё смотрят, она подняла на меня свой взгляд. И ведь глаза у неё очень даже. Правда, сейчас они выражали испуг и какое-то недоверчивое ожидание, будто она ожидала что я на неё накинусь.

— Пхривет, Кхермиона,— я еле протолкнул слова сквозь пересохшее горло и улыбнулся растрескавшимися губами, отчего они моментально стали саднить.

— Гарри?— из её глаз стал уходить испуг и появилось, какое-то мечущееся выражение. — А Мадам Помфри сейчас нет, она сейчас у профессора Снейпа, пошла за зельями для тебя. А я вот. Сижу тут смотрю, когда ты очнёшься. Ты даже не предс…

— Гхермиона, — перебил я её. — Мхожно мне кхводы?

— А? Ой! Конечно! Я сейчас!

Она вскочила со стула, уронила книгу, подняла книгу, потом завертела её в руках, не зная куда пристроить, в конце концов положила на стул, так как прикроватная тумбочка была вся заставлена. Схватила графин и заметалась в поисках стакана. Остановилась, ненадолго задумалась, выхватила палочку, посмотрела на полный графин в одной руке, потом на палочку в другой, закусила губу. Я смотрел на суетящуюся девчонку и улыбался, настолько она сейчас была забавная. Наконец она определилась с дальнейшими действиями. Окинув взглядом тумбочку и найдя на ней пустую склянку, поставила её на стул поверх книги. Встала в напряжённую и торжественную позу, взмахнула палочкой и, направив на бутылочку, четко произнесла формулу трансфигурации.

Ну хоть так. Получился не стакан, а большой бокал, как для мартини. Такой низкий конус на тонкой ножке. Гермиона скептически посмотрела на своё творение, поймала такой же неуверенный взгляд от меня.

— Пойдётх, — махнул я рукой.

Она очень аккуратно налила воды и пытаясь не расплескать, протянула мне эту рюмку-переросток, которую я, в свою очередь, принял дрожащей рукой. И даже отсалютовал, почему-то мигом покрасневшей, Гермионе.

— Уф-ф-ф. Спасибо. Ты меня спасла.— я протянул ей обратно эту… емкость.

— Гарри, скажи,— Гермиона присела на краешек стула, выжидательно и с волнением глядя на меня. — Что последнее ты помнишь, перед тем как очнулся здесь?

А и действительно. Что я помню? Последнее, что Ханешь мне показывал, как он в моём теле приволок Джинни Уизли в Больничное крыло и потом как суетилась вокруг меня наш школьный колдомедик.

— Ну, как меня укладывает на кровать мадам Помфри и как до этого я принес сюда Джинни, я нашёл её… на первом этаже, без сознания. Как она, кстати?— я уже понял, зачем о некоторых вещах стоит молчать. Об этом меня особо предупредили в последнем послании.

— Не знаю, к ней никого не пускают,— она опять как-то с подозрением на меня посмотрела,— А откуда у тебя появилась эта рана?— ткнула она пальчиком в мою забинтованную руку.

— Там рядом с Джинни была змея, здоровая такая, футов десять, наверное. Я её Инсендио прогнал, но перед этим она меня, вот — цапнула,— вдохновенно и на голубом глазу выдал я, потрясая в доказательство рукой.

— Десять футов, говоришь? Мы с тобой об этом ещё поговорим, Гарри. — прищурившись, прошипела, Гермиона. — Ты даже не представляешь, что ты тут натворил и что потом было. После того, как ты…

Хлопнула дверь Больничного крыла и в палату стремительной походкой вошла мадам Помфри. Моментально вычислив нашу мирно болтающую парочку, она схватилась за маленькое зеркальце на цепочке, болтающееся на шее. Провела по ободу пальцем и произнесла в него:

— Альбус! Гарри очнулся!

Я, лениво развалясь на кровати Больничного крыла, размышлял и грыз грушу. Свежую, сочную и одуряюще пахнущую. Где это, интересно, её домовики надыбали? Ведь начало июня на дворе. С полчаса, как мне доставили обед: "— Альбус! Мальчику необходим отдых и усиленное питание!— обожаю вас, мадам Помфри! Выходите за меня!",— и поэтому сейчас чувствую себя удавом, целиком заглотившим упитанную антилопу. Поэтому мои мысли текли плавно, неторопливо и как-то даже тягуче.

Оказывается, Ханешь, будучи в моём теле, тут изрядно покуролесил. Он говорил, что нужно будет запитать защитный контур для того, чтобы не прервался ритуал. Контур — это так, безобидное название для той штуки, что он наворотил. Какая-то древняя защита на магии крови, некромантии и шаманизме. И это так мне Гермиона рассказала, которая подслушала авроров и невыразимцев, прибывших после того, как эту защиту не смогли сломать объединёнными усилиями всех преподавателей Хогвартса во главе с великим светлым Альбусом Персиваличем. К слову сказать, и невыразимцы тоже не смогли, и авроры не смогли, и даже вся эта толпа разнокалиберных магов, соединив усилия, тоже ничего не добилась.