Она проследила за его жестом. Он показывал на семейную фотографию в позолоченной декоративной рамке.

— Это?

— Подай ее мне.

Он взял фото и, не разглядывая, перевернул рамку задней стороной к себе, вытащил фотографию и положил себе на колени. Затем пальцем сдвинул в сторону лепное украшение рамки, и перед взором Розы предстало небольшое углубление внутри.

— Много лет назад, когда все это начиналось, пока они еще не пришли, я подготовил для себя выход.

В углублении лежал стеклянный пузырек, не больше детского пальчика, заполненный белым порошком.

— Помнишь доктора Фримена? Это он мне дал.

— Отец Софи?

— Он раздал всем своим друзьям.

— Что это?

Вместо ответа отец протянул ей пузырек на ладони.

— Скажем так: это подарок. Мне он уже не нужен, поэтому отдаю его тебе. Это все, что у меня есть. Может, и тебе не понадобится, но все же ты моя дочь, поэтому мало ли…

Роза взяла пузырек и опустила его в карман. Она не знала, что в нем, но не решилась переспросить. Не поднимаясь с колен, она взяла его лицо в ладони.

— Я помню стихи, папа. Все-все. Постоянно их вспоминаю.

Отец улыбнулся. Прояснение закончилось, и он снова удалялся в неведомые дали. Роза уже собиралась встать, когда отец снова заговорил:

Осторожнее, Розалинда. Они всё знают.

— Что они знают?

— Куда ты ходишь, кто ты, что ты ешь и пьешь. Они знают твои сны.

— Мои сны?

— Конечно. Чего, по-твоему, они так боятся?

Так. Вы, двое, слушайте. Сегодня у меня для вас эксклюзивная информация. Бриджит Фэн-шо говорила тоном министра, делающего важное заявление на утренней пресс-конференции. — Последние новости: я подала заявление о переводе. На континент. — Она отпила молочного коктейля и удовлетворенно откинулась на спинку стула, наслаждаясь реакцией подруг.

— Шутишь, — не поверила Хелена.

— Но ты же не знаешь, куда тебя в итоге отправят, — пожала плечами Роза.

Бриджит огляделась. Кафе-бары вошли в моду, и бар «Сохо» с деревянными перегородками с осыпающимся лаком и стенами, обитыми досками цвета яичного желтка, являлся типичным их образцом. Малиновые кожаные сиденья выглядели стильными и современными, как и автомат для продажи сигарет, хотя и пустой. Из музыкального автомата доносились звуки «О безумец», Билла Хейли и «Комет», а над барной стойкой мерцали неоновые вывески, рекламирующие «Кока-колу» и пиво «Пильзнер».

Бар вызывающе подделывался под американский стиль — его существование недвусмысленно намекало, что Америка может предложить нечто получше, чем построенный в Союзе рай, — но «Сохо» и другие подобные заведения допускались как демонстрация уверенности режима в своих силах. При том что все знали: в Америке подают настоящие гамбургеры с расплавленным сыром и шоколадные молочные коктейли, а здесь стоит наверняка поддельная эспрессо-машина «Крупе» и капучино варят из эрзац-кофе.

— Куда бы ни послали, всяко лучше, чем здесь.

Старые девы Джейн Остин грезили о поездке в Бат, чеховские три сестры рвались в Москву, а большинство женщин в Союзе мечтали перебраться на континент. Они никогда там не бывали и понятия не имели, что их может ожидать, кроме виденного в кинохрониках и в журналах. Оставалось полагаться на везение: шаг в неизвестность, и дороги назад нет.

— У тебя там не будет шансов на такую работу, как здесь, — сказала Роза.

Бриджит закатила глаза.

— Дай плевать. Зато будет еда. Колбаса. Пиво!

Здесь им постоянно хотелось есть. Даже лежащие сейчас перед ними сыроватые тосты, намазанные отдающим мазутом маргарином и лиловой химической замазкой, заменяющей джем, возбуждали аппетит.

— Чего мне терять?

Возможно, Бриджит права. Ее жилье в Кингс-кроссе, хоть и считалось элитным, представляло собой мрачный подвал, пропахший хмелем из соседней пивоварни, со стенами, сотрясавшимися от проходящих мимо поездов. Ее родители умерли, а единственного брата переселили.

— Роза, ведь ты сама рассказывала, как прекрасен Германиум.

— Это совсем другое дело, — замешкавшись, возразила Роза.

— Потому что ты ездила с высокопоставленным лицом?

— Я хотела сказать, что слышала нехорошие вещи.

— И что же ты слышала? — поинтересовалась Бриджит.

Роза затруднялась сказать. Действительно, английский персонал считался признаком снобизма. Рудольф Гесс приглашал английских гувернанток для детей. Фон Риббентропы собрали библиотеку книг на английском языке. И все же… Люди шептались. Слухи. Что называется, сарафанное радио. И ей запомнился ужас в глазах греты в отеле «Эксельсиор».