Судя по блокнотам и фотоаппаратам, часть присутствующих военные корреспонденты. Значит, говорить нужно аккуратно и лишнего не болтать. Впрочем, а когда главе государства дозволялось болтать лишнее?

— Здравствуйте господа, — поприветствовал я собравшихся деятелей культуры.

Я был в форме с погонами генерал-майора и те присутствующие, кто носил военную форму, невольно ждали команды «Господа офицеры!», поэтому они слегка растерялись. Пришлось кивнуть, а Пырьев, хотя и был абсолютно штатским, продублировал:

— Прошу садиться!

— Господа… — обратился я к деятелям культуры. Но слегка замешкался, не зная, чтобы сказать и с чего нам начать разговор. Наконец решил. — Здесь собрались лучшие умы России, цвет ее литературы и искусства. Я понимаю, что государство не должно диктовать условия, заставлять творцов что-то писать, что-то создавать. Творец, работающий из-под палки, ничего не создаст. Но нам нужно понять — что вы хотите от императора, а что император потребует от вас…

— Ваше величество, разрешите вопрос? — донеслось из третьего ряда.

Со своего места поднялся человек в мундире военного врача, с узкими серебряными погонами, в пенсне. Лицо — безумно знакомое… точно, это он!

— Пожалуйста.

— Ваше императорское величество, я надеюсь, что от нас, художников и писателей не требуется церемониальное лобзание вашей руки?

По залу пронесся легкий хохоток, быстро стихший.

— Михаил Афанасьевич, — вздохнул я. — Если это шутка, то она не очень удачная. Целование руки государя ушло из ритуалов еще до воцарения царя Петра. Но если вам так хочется поцеловать мою ручку, милости прошу. Правда, мне потом придется покрыть место лобзания лаком, а ваши поклонники, боюсь меня станут преследовать, а если не признают, то вполне могут попытаться отрезать мне руку и поместить ее в каком-нибудь хрустальном футляре — как-никак, здесь остались следы Булгакова.

— А еще там его бактерии сидят, — под общий хохот добавил сосед Булгакова — мрачноватого вида мужчина в потертой кожаной куртке с офицерскими погонами. — А бактерии у Булгакова — самые ядовитые.

А кто у нас носит куртки? Кажется, «самокатчики», то есть, специальные военные курьеры, рассекающие на мотоциклах. А еще военные инженеры. Точно. Погоны-то даже не прапорщика или поручика, а капитана — зеленые, с красным «просветом» и скрещенными топориками. Отсюда не рассмотреть, но вроде бы, кроме «топориков» имеется якорь. Значит, капитан инженерно-понтонного батальона. А кто же это у нас? И на язык острый и присутствие рядом самого Михаила Афанасьевича не смущает, не говоря уже обо мне — императоре Всея Руси и прочая.

Но у меня сейчас создалось впечатление, что я нахожусь среди учеников… класса так девятого или десятого. В одиннадцатом народ уже посерьезнее.

— Иван Александрович, ваши подопечные — словно подростки, которые пытаются показать свою «крутость», — усмехнулся я, обращаясь к Пырьеву.

— А они все такие и есть, — хмыкнул Пырьев. — Литераторы, что с них взять? Что Булгаков, а что Клементов — друг друга стоят.

Странно, фамилии Климентов среди литераторов я не вспомнил. Наверное, кто-то из тех, кто состоялся в этой реальности, а в моей… Погиб в Первую мировую, в гражданскую, да мало ли. Возможно, вместо писательского ремесла стал партийным функционером или шахтером.

— Ваше величество, — встал со своего места Булгаков. — Приношу вам свои извинения.

— Да, ваше величество, — подскочил и капитан понтонщиков. — У Михаила Афанасьевич глупая шутка, но он устал — прибыл сегодня вместе с санитарным эшелоном, сам выгружал раненых. Я тоже прошу прощения за неуместную шутку. Бактерии у Булгакова самые обычные, такие же, как у остальных.

Переждав очередной хохот, мысленно ещё раз вздохнул, отметив, что нужно бы глянуть — что за Климентов такой и о чем пишет?

— Ничего господа, — улыбнулся я литераторам. — В конце концов, важно не то, что вы говорите, а то, что вы пишете и как вы пишете. И, разумеется, то, что вы делаете. Но, возможно, сегодня России нужны не литераторы, ушедшие на фронт, отложившие свои перья или пишущие машинки, а писатели? Я очень опасаюсь, что время, которое отняла у вас война, вы не сможете потом возместить ни своим читателям, ни зрителям. А писатели — вы уж простите за грубое сравнение, товар штучный. Военных врачей или военных инженеров, пехотинцев с кавалеристами мы найдем, а где отыскать писателя?

— Ваше величество, вы предлагаете нам дезертировать? — подскочил с места незнакомый мне человек — толстенький, с усиками, в форме и с погонами подпоручика.

Эх, беда с этими писателями и прочими инженерами душ человеческих. Ну почему я не додумался ввести «бронь» на писателей и художников, на артистов и композиторов? И, не просто «бронь», а железобетонная, чтобы людей, нужных в тылу, не брали даже добровольцами. И что я отвечу?

— Нет, дезертировать я вас не призываю. Я хочу сказать, что теперь с вас двойной спрос. И как с военных людей, и как с художников. То, что вы отправились в действующую армию, или решили посвятить время каким-то делам, нужным фронту, все это очень (хотел сказать — похвально, но решил, что это слово тут не подойдет)… замечательно. В тоже время, уж если жизнь так сложилась, что вы стали художниками — художниками слова, актерского мастерства, кисти или режиссуры, то вам все равно придется создавать произведения. И неважно, что военный врач или инженер устал после тяжелого дня. Не помню, кто сказал: «Я хочу, чтоб к штыку приравняли перо»., но сейчас нам нужны патриотические произведения.