Справившись с потрясением, они отправились на разведку. Ворота крепости были подняты, а внутри они обнаружили высокие неприступные стены, каменные дома, сады и дворики. Вот только из стен торчали части тел их пропавших ночью животных.

Но потеря стада показалась им справедливой ценой за дом, которого у них никогда не было, и который они не смогли бы построить собственными силами на тех бесплодных, каменистых пустошах. Исследовав постройки, они обнаружили, что кладовые полны еды, а придомовые постройки – дров.

Вдоволь надивившись, они принялись обживаться на новом месте. А чудо не прекращалось – город продолжал расширяться и вскоре занял почти всю долину. Высокие, двойные стены и крепкие стрелковые башни вливались в окружающий горный ландшафт, делая город неприступным бастионом для любых врагов.

А потом произошло еще одно событие. Однажды в городской ратуше была найдена незамеченная ранее дверь…

Я вылил в стакан остатки вина и откинулся на спинку кресла, с пьяной иронией глядя на свою подопечную.

– А за дверью, конечно, оказалась твоя «девичья спальня»…

– Не моя. Ведь это было несколько тысяч лет назад! – воскликнула она, не уловив моего тона, - За дверью они встретили женщину, которая сделала им еще один бесценный подарок – детей! Ведь племя было немногочисленным по одной печальной причине – их жен. То ли скудное питание на протяжении долгих лет давало о себе знать, то ли это просто была особенность их расы, но редкая соплеменница в течение жизни могла родить более двух детей, а многие были попросту бесплодны или не могли доносить дитя до срока.

Ту женщину звали Амагой– то есть «дарующая жизнь». Все женщины племени, даже те, что не имели мужчин или пересекли возрастной рубеж, вскоре понесли и родили прекрасных, здоровых детей. Через несколько лет племя, состоящее в начале из нескольких десятков человек, насчитывало уже больше тысячи и продолжало расти. Продолжал расти и город.

У хетов не было забот с жильем и питанием. Кладовые по-прежнему полнились едой. Женщины плодоносили каждый год, а мужчины были заняты тем, что заполняли библиотечные хранилища глиняными табличками, где вели летопись их жизни и подробно излагали все чудеса. И однажды они решили собрать армию.

– Я помню. Ты рассказывала, что они пошли войной и победили фараона и получили звание Великого Царства…

– Да…

– Получается, ты тоже этот могой? Тоже собираешь армию?

Аника расхохоталась.

– Ох, Бенни… Ты как всегда ничего не понял! Моя задача не собрать армию, а помочь женщинам исполнить свое предназначение. Родить здоровых детей!

– И только?

– Разве этого мало? – Аника помолчала, наблюдая за моей полной сомнений физиономией, - Я могла бы помогать и в нашей избушке. Если бы ты мне дал больше времени тогда и не отпустил старый байшин на дно.

– Что? Причем тут это?

– Книги! – ответила она, потом подползла на коленях к моему креслу и снизу-вверх вгляделась мне в глаза, - Я бы изучила все еще тогда, и мне не пришлось бы приносить жертвы! Но эти книги растут только с байшином. Ни в одной библиотеке мира их не сыскать…

Ее глаза сияли в нескольких дюймах от моего лица. Все вокруг плыло - наливка оказалась дюже ядреная. Где-то на периферии сознания я чувствовал, что ее чудесный рассказ, по-своему гладкий, возвышенный и полный благих целей, все же не вписывается в имеющиеся реалии. Казалось, я упорно пытаюсь вставить ключ в заведомо неподходящую для него замочную скважину.

Ассоциации были слишком… словом, отче, они окончательно сбили меня с толку. Эти серые глаза… А у меня женщины не было уже несколько лет. Помнится, последняя, еще в Шотландии, в борделе «Кол»…

Я склонился и ткнулся губами в ее лицо. Я метил в губы, но чертово ежевичное вино… мой поцелуй пришелся в нос. Она словно этого и ждала… взяла мою пьяную рожу в ладони и придала губам верное направление….

Я знаю, Преподобный, что не следует говорить об этом. Но эта ночь… она лишила меня остатков разума! Я уверен, что если бы я остался спать на той лавке, то к утру все бы переварил и задал ей правильные вопросы. Потому что ее история не сходилась, ползла по швам. Это сразу стало бы видно любому более-менее разумному человеку. И даже мне! Но эта ночь… !

…

Преподобный и не такое слышал в своей жизни. Сам он, слава Господу, давно победил зов плоти, поэтому сбивчивые откровения узника не слишком его тронули. Тронуло его лишь то, как тот отступил под действием греховных воспоминаний в темноту камеры прочь от разоблачающего света, его скрежет зубовный и тоскливый звериный вой, полный отчаянья. Отец Коллум, давно уже пришедший к выводу, что узник неисправимый фантазер и повредившийся рассудком убийца, все же испытал к нему сочувствие. Что бы он там не напридумывал себе – для него это было реально. И за это его стоило пожалеть дважды.