Митрополит перекрестил меня и Фёдора Мстиславовича. После чего они уехали.

Гроб с телом Ивана поместили на орудийный лафет. Это уже я так распорядилась. Само орудие с лафета было снято. Никто ничего не понял, почему так. Но я пояснила, что это дань уважения. Поэтому офицеров корпуса погибших на поле боя или умерших от ран, по возможности до кладбища нужно везти на орудийном лафете. Закладывалась ещё одна воинская традиция. Всю дорогу от церкви и до кладбища я шла пешком. Рядом со мной шли Свёкр, князь Воротынский, князья Долгорукие, много кто. Так же строем под барабанный бой шёл кадетский Корпус. Боярыня Вяземская и другие женщины ехали в карете.

Перед тем, как закрыть крышку гроба, Ивана поцеловали близкие родственники в лоб. Я же поцеловала его в губы, прощаясь с ним. А потом, сама не знаю, но я тихо запела:

Мне кажется порою, что солдаты,

С кровавых не пришедшие полей,

Не в землю эту полегли когда-то,

А превратились в белых журавлей.

Они до сей поры с времен тех дальних

Летят и подают нам голоса.

Не потому ль так часто и печально

Мы замолкаем, глядя в небеса?

Сначала на меня с удивлением смотрели те, кто стоял рядом. Но я не обращала внимания. Я смотрела на усыпальницу. И пела. Елена стала мне подпевать. А потом, все те, кто прощался с моим мужем просто слушали нас, каждый задумавшись о своём.

Летит, летит по небу клин усталый —

Летит в тумане на исходе дня,

И в том строю есть промежуток малый —

Быть может, это место для меня!

— Хорошая песня, Александра, душевная. А может и правда, вои, что легли в землю на поле брани за свою отчину, превращаются в белых журавлей? — спросил князь Воротынский.

— Превращаются, князь. — Ответила ему. — И для каждого из нас в этом небесном строю есть своё место. Присмотрись, князь к клину журавлиному, когда увидишь его. Если заметишь небольшой промежуток в их строю, знай, это место для тебя.

— Если это так, то лучшего и желать не стоит. — Сказал он.

После похорон мужа я бросила все силы на то, чтобы организовать карательный поход в устье Дона, на земли бея Мурада. Я знала, что успокоюсь тогда, когда самолично увижу, как он умрёт. И не только он. Но и вся его семья, весь его род будет уничтожен. Не просто уничтожен, а уничтожен показательно. Наверное, меня назовут слишком жестокой. Как так, я же женщина, мало того, сама мать. Да, наверное, я жестокая. Но само время, в котором я оказалась было жестоким и кровавым. Тем более я мстила за мужа, которого, я посчитала убили подло. Одно дело пасть в честном бою. Другое дело, когда ты умираешь от, по сути, отравленной стрелы. За это скотство бей должен был ответить.

— Скажи, дядька, — обратилась я, спустя неделю после похорон мужа к Евсею, — ты знаешь поселения казаков на Дону?

Он почесал затылок. Посмотрел на меня удивлённо.

— Есть одно. В Усть-Донце. Там, где Раздорский юрт. А зачем тебе, дочка, эти разбойники?

— Не разбойники, дядька. Может и были разбойниками, да только мы будем лепить из них воинское служивое сословие. — Слышать о своих предках, донских казаков, что они разбойники и тати, было как-то не очень приятно.

— Из кого воинское сословие? Из этих?

— Из этих, дядька. Других у нас нет. А они живут практически в условиях тотальной войны. А значит прирождённые всадники и воины. Сама жизнь заставляет их такими быть. И трусов там мало, так ведь? Трусы там долго не живут.

— Твоя правда, дочка. Уж кто-кто, а трусов там нет.

— Ты знаешь точно, где этот Раздорский юрт?

— Сам я там не был, но найдём. А что ты хочешь там?

— Мне туда нужно съездить.

— Уверена?

— Уверена. И это не обсуждается.

В своё время я бывала в станице Раздорская. Одной из самых старейших казачьих станиц на Дону, известная ещё со второй половины 16 века. Может это и есть станица Раздорская? Я не знала. Но дядька назвал её Раздорским юртом. На татарский манер. Слово станица тут ещё не говорили.

— И когда ты хочешь ехать?

— Как только поговорю с Государём.

Мне сшили траурную одежду. Она не отличалась от той, в которой я ходила. Исключение цвет, он был чёрный. Черная чоба, ниже колен, с небольшими разрезами по бокам. Да и чоба ли это уже была? Скорее всего нет. Но я по привычке продолжала её называть чобой. Черная нательная рубашка. Матушка Евпраксия тогда удивилась.

— Зачем тебе, Ляксандра, чёрная нательная рубаха?

— Надо, матушка. Я чёрный цвет носить буду, пока убийцы мужа моего по земле ходят. Жрут, пьют, испражняются, радуются, ублюдков плодят. Сниму тогда, когда последний из них на колу сдохнет.