Шрифт:
– Некогда думать о смерти: надо могилу копать!
– сказала Пелагея Трифону, когда он выбил трубку о камень и встал, чтобы итти достругивать доски.
– Ты, Трифон Иваныч, почище стругай!
– крикнула Трифону Пелагея.
– Вымою... будет, что надо!
К завтраку смерила заступом:
– Эна... сажень!
Пелагея кликнула Трифона, Трифон подал ей руку, упершись босыми ногами о край, и Пелагея, приставивши заступ к стенке могилы, легко взобралась наружу.
– В земле, дядя Трифон, тепло, как в избе!
Смотрит Пелагея на Трифона, красная, потная, на щеках веселые ямки, а в золотых ресничках висят песчинки, песчинки набились и в косу, коса от работы разбилась и до пояса покрыла ей спину.
Трифон в могилу взглянул, заступом деловито смерил и начал Пелагею хвалить:
– Добрая горница... скажет Аким спасибо!
– Хороша?
– говорит Пелагея с улыбкой.
– Чего же еще!.. схороним, уж не убежит!.. пойдем-ка, у меня осталось только крышку доделать!
Пелагея погладила доски у гроба:
– И верно, что вымыл: ни задоринки руки не слышат!
Сказала Пелагея спасибо и гроб, как пёрушко, взвалила на плечи.
После Трифон крышку принес и поставил ее к двери у входа...
* * *
Пелагея весь день хлопотала, не пила , не ела и в тот день не топила печь: боялась, как бы дедка Аким до утра из гроба не вытек!
В полдни опять смоталась к отцу Никанору: лишний раз попросить никогда не мешает. Долго Пелагея просила прийти завтра и справить свекра пораньше.
– Псаломной молитвы не будет?
– спросил отец Никанор.
– Да нет уж, батюшка: сама почитаю!
– Как знаешь..
– Не на что, батюшка...
– Тебя учить только портить, - шутливо сказал отец Никанор.
Пелагея вернулась домой и тут же достала с полки псалтырь, стерла с него передником пыль и встала к свекру в угол, к окну: побежал псалом за псалмом, и в избу надвинулись тени.
... К вечеру, когда пригнали коров и в окна просунулись красные пики, расколовшись на мелкие красные брызги о гроб с дедом Акимом, Игнатка подпасок пришел домовать...
У нас пастухи в Чертухине ходят па ряду. Корова - считается ножка, летник подтелок -полножки, а четыре барана - черёд, идут за корову. Значит так: сколько пойдет копыт у тебя на выгон в Егорье, столько и чередов пастух будет жить и харчиться...
Пелагея совсем про черед забыла в хлопотне, а Игнатка пришел чуть ли не на две недели.
– Здорово, хозяйка,- крикнул ей громко Игнатка из двери.
Пелагею холодной водой так и обдало, потом бросило в жар, псалтырь в расплохе она Акиму положила на нос и к печке позвала Игнатку...
– Не обессудь, я сегодня и печь не топила.- шепчет ему Пелагея, усадивши его за залавок.
– Мы понимаем,- тоже чуть слышно Игнатка хрипит, вспомнив, что громко нельзя говорить, когда к избе есть покойник.
Дала Пелагея ему ломотуху черного хлеба, кринку с толстым верхом поставила, чашку и ложку с полки достала, а сама, не взглянув на Игнатку, строгая, бледная, опять встала к свекру в угол и долго глазами искала псалтырь.
Читает Пелагея псалмы, еле шевелит губами, а в ушах так и хрюпают корки на белых зубах у Игнатки. Долго чавкал подпасок за печкой. Пастухи, убегавшись за день со стадом, любят за столом посидеть... И сыт уж как будто, а рот, как за ложку заденет, так разве отцепит один только сон. Игнатка уронил голову на залавок, посыпались пастушьи кудри, как ветки с подрубленной ивы, и рука с ложкой повисла с залавка.
Пелагея услышала храп, обернулась, и сделалось весело ей и смешно. Подошла она с псалты-рем и долго гладила нежные, мягкие кудри Игнатки.
– Ишь, притомился, никак не добудишь! Игнатк, а Игнатка...
Игнатка чуть голову поднял, посмотрел на нее полуглазом, а потом опять опустил и опять захрапел. Только крепче ложку зажал и во сне, видно, все еще пил молоко и доедал ломотуху.
– Игнатка, да што ты в самом-деле, иди-ка ложись на постель...
Пелагея толкает его псалтырем и нос чуть в пальцах зажала.
Игнатка вскочил и выронил ложку.
– Ишь, как тебя развезло,- смеется ему Пелагея,- иди-ка, ложись, печь не топлена, а я уж сегодня не лягу.
Игнатка кой-как, протирая глаза кулаком, добрел до постели, распутал калишки и полог закинул, чтобы во сне мертвеца не увидеть, кашлянул, чихнул, зевнул и скоро опять, как камень на дно речное пошел.
* * *
Встала солдатка снова под образ, лампадку оправила - больно дымила - и свекру в бороду смотрит.
Свекор лежит, как живой, только закрыты глаза. Стал Аким словно чище, белее на синем свету от лампадки, с носа сошли черные горки от грязи, что в поры набилась за долгие годы лежанья без умывки на печке.