– Э-эй, сторонись, сторонись! Задавлю как яичко!

Тьма повалила вниз и вверх от телеги, и только минутку колесный обод сиял яичным желтком, позолотил и потешил глаза хмуро-золотистый свет, а потом, попавши в колею, погаснул и... ринулась тьма на землю и небо!

* * *

Слышно только, как над самым селом катит телега и камушки с-под колес летят со свистом и падают на крышу, то тихо, то барабаня крупной дробью в железо.

Сколько времени пролежал так Зайчик,- Бог его знает!

Слышал только, закутавшись с головой в одеяло, только оставивши маленькую щелку для глаз, как под колесный скрип и визг от накрылья телеги хлопал на шесте крыльями старый петух и не вовремя пел, видно, хотел разбудить хозяев и пораньше поднять на ноги...

Потом вдруг, будто над самой кровлей, раздался грохот и треск, должно быть, дьякон не в меру свинью разогнал, телега задела за придорожный пень и все: дьякон, телега, свинья и толстый купчина или баба - кто их там знает все полетело под откос в овраг, с оглобель золотые тяжи свалились, вожжи, постромки, обшитые рясной парчой, разорвались на мелкие части, мелькнув только и окошко, заставив зажмурить глаза и схватиться за сердце, долго-долго гудело в великой утробе земли и под застрехой высокого неба потом все утихло, в окнах, будто развесили трепаный лен, - сбелело, за пряслом мутный день поднял белесую голову и взглянул растекшимся глазом в окно.

* * *

Зайчик с постели поднялся, глаза ломило, словно с долгой натуги, и на яву ли, в полусне ли увидал чуть приоткрытую дверь, из-за которой высунула к нему как снег за это время побелевшую голову Фекла Спиридоновна:

– Вставай, Миколенька, вставай!.. Мы с отцом уже попили чаю, не хотели тебя будить... уж и гроза сегодня прошла перед утром, да диво-то - в такую пору с молоньею и градом, - не запомнит никто!

– Затрещала сорока!
– прогудел за ней Митрий Семеныч.

– Должно, что скоро, отец, выпадет снег!
– обернулась Фекла Спиридоновна.

– Не загадывай срока, тащи лучше самовар поскорее, - отвел Феклу Спиридоновну Митрий Семеныч от двери и вошел к Зайчику в горницу.

Зайчик вдруг почувствовал себя веселым и бодрым, увидя отца и мать с самоваром: видно, всё же отдохнул в огородной ограде, отдышался от порохового дыма на мяте и божьей траве, глотнув-ши всласть домашнего уюта и тишины.

Мать водрузила на стол самовар, как роту расставила блюдца и чашки, а посредине поставила блюдо, в котором по крутым краям взбирался Афон, нарисованный очень искусно, в блюдо положила печеных яиц, которые Зайчик очень любил, свежий ломоть душистого хлеба на яйца, сбоку поставила большую чашку снежной сметаны, а на спинку от стула повесила колбасиный круг домашнего изготовленья, сочный, душисто скопченный самим Митрием Семенычем и большой, как лошадиный хомут.

Смотрит Зайчик прямо в лицо самовару и в самоварной начищенной к такому случаю меди видит свое лицо, такое красивое, здорово-ядреное, но скорбное и нежное, затаившее где-то в глубине заси-ненных под черной ресницей глаз такую печаль и тревогу, которым, кажется, нет и не будет конца.

– Ну вот и дело, видишь, на лад пошло: ишь, Микалаша,- как огурчик с гряды,- сказал Митрий Семеныч,- лежи... лежи... Лежа и чаю попьешь, а я начал за тебя положу.

– И то, батюшка, полежу!
– улыбается Зайчик.

Митрий Семеныч встал под икону, подкинул к ногам подрушник, осенился, затрусил бородой на икону и скоро бухнул в землю три раза.

– Я, Микалай, каждый день сорок поклоном кладу за тебя... да мать тоже столько...

Улыбается Зайчик отцу.

– На старости лет ты бы спину себе не трудил,- говорит.

– Э, что за труд: родительская молитва со дна моря достанет,- подошел к столу Митрий Семеныч, потирая руки и оглядывая все повеселевшими глазами, ну, давай-ка колбаски!..

– Хорош у нас самовар,- говорит Зайчик.

– Король, одно слово,- гладит бороду Митрий Семеныч.

И правда: Зайчик взглянул на комфорку: корона!

Корона и есть!

И сам он пузатый король, и только кажется это, да так все говорят: поставь самовар!

Кажется всем: стоит самовар!

А в самом-то деле ведь он все сидит, да и встать-то не встанет, если никто не поможет, потому что у него короткие ноги и встать на них сам он не может, ну и ставит его Пелагушка или Фекла Спиридоновна, а он ведь... и сам бы поставиться мог!?..

– Ну вот убежать: это дело другое!
– промолвился Зайчик, заглядевшись на самовар.

Пелагушка вошла, вся покраснела, застыдилась брата: как никак охвицер, мать на отца поглядела, Митрий Семеныч на мать.

– От судьбы, Микалаша, никуда не уйдешь, нет, уж лучше терпи помаленьку да почаще Богу молись!
– сказал вдруг Митрий Семеныч.

– Да, да, Микалаша, куда убежишь?.. В темный лес?
– всполохнулась Фекла Спиридоновна.

– Да что вы такое подумали?
– смеется Зайчик.- Я говорю, что самовар убежать всегда может, и вспомнил, как он скоро поспел, когда я приехал.