* * *

Так, почитай, до самой сутеми немцы по Зайчику и продули, вдруг, как затемнит сразу, и не только Зайчика не стало видно, а такая сразу чернота на землю пошла, как копоть: видно, недаром меринову губу месяц из-за тучи показывал. Добрался ли Зайчик до штаба в этот вечер или его все же так и зажалил немецкий шмель в ямке, - никто у нас в тот вечер не мог догадаться. Спустя же, потому что уж не до Зайчика самим в эту ночь и следующее утро всем было, при первой получке приказа узнали, что Зайчик в штаб не заходил, рапорта об от'езде в отпуск не подавал и вообще пропал без вести, ибо на месте обстрела Зайчика немцами даже и лоскутинки от Зайчиковых брюк не нашли. Да и кому в нашем быту была тогда большая охота искать?!.

Повалила ворохами темень на землю.

В такую темь в деревнях, бывало, тревожно коровы мычат, задравши на спину рога, и, как оголтелые, путая ворота, мечутся в выгоне овцы,- скотина чует черный час лучше, чем человек.

Только на этот раз и у нас у всех захолонуло в сердце - уж очень сразу стало темно.

Месяц с отвисшей губой, как у старого мерина, нырнул куда-то в черную прорву, и за ним не осталось даже следка, ни бисеринной звездочки с кики, ни красной тесемки от Василисиной сарафанной зари: навалилась туча под вечер на землю, как бурый медведь на охотника в темном лесу.

Забрались и мы в свои блиндажи.

Иван Палыч, когда уходил поверять постовых, долго крестился на угол, где висела у Прохора Пенкина грудная иконка, круглая, как коровья слеза, и наша ротная икона над нею, образ Федора Стратилата, вонзившего в землю огненный меч.

Хотел он было сначала с собой Прохора для повадки позвать, да потом взглянул на оконную дырку, которую словно кто заслонил с улицы черной ладонью, подумал, подумал, в башке почесал, махнул рукой и сказал:

– Ин ладно, управлюсь один. Прохор, коли что, за меня.

Пенкин мотнул ему головой, на дырку тоже взглянул и в сокрушенном раздумье промолвил:

– Темно, как в солдатской душе!

– У ведьмы под юбкой светлее, - подтырил ему Иван Палыч.

– То-то и оно-то! Ты, Иван Палыч, наш ночной командир, ну, значит, забота по чину!

Иван Палыч поглядел на него, как лошадь смотрит в запряжке через оглоблю, куда бы ловчее пятой садануть, потом на дырку опять поглядел и ни слова ему не ответил.

Вышел Иван Палыч, прикрыл за собой блиндажную дверку и руку вперед протянул, чтоб не задеть за что кадыком. Начал он вспоминать каждый колышек, каждый уголышек на знакомом, каждонощном пути и все же скоро стукнулся лбом обо что-то, отчего искры полетели из глаз, и глаза запорошило мелким песком.

– Ишь, ты, нечистая сила, какая темень стоит!

Протер Иван Палыч глаза рукавом, послюнил коряблые пальцы, а слеза из глаз так и бьет: обидно Иван Палычу и досадно.

– Не поверить, значит, не спать! Постовые первое дело!

Плюнул Иван Палыч в окопное дно на кладинку и думает сам про себя:

– Посижу здесь немного и доложу, что поверил: все равно у трубки Сенька будет стоять и под'еферивать басом, будто и вправду это не Сенька, а сам командир.

Набил Иван Палыч трубку покрепче и высек огниво: поплыл светлячком в глазах огонек, а дыма от трубки и трубки во рту не видать, ровно и нету.

Ощупал Иван Палыч себя, вроде как цел, а где брюхо, где сапоги, и об какой это торчок, - уж не о чортовы же рогули Иван Палыч наткнулся разглядеть невозможно:

– Чорту здесь нечего делать...

Курит Иван Палыч трубку, чтобы спать не хотелось, да не было скучно, когда в голове словно в брошенном доме: один только сор на полу да и углах паутина, - чтоб не было скучно, думает о разных ротных делах.

– Зайчик верно... того... жалко... а, может, и увернулся - парень шароваристый!

Жалко, коли что, Иван Палычу писем. Не дойдут куда надо, будут бабы зря сумлеваться, надумывать разную всячину, да попу раньше срока деньги за панихиду носить.

– Авось уцелел? А не уцелел, так туда и дорога!

Иван Палыч пыхнул, закашлялся было да вспомнил, что он не в окопе на кладинке сидит, по- турецки подправивши ноги, а поверяет посты, зажал рот бородой, чтоб кто-нибудь его не услышал, и кой-как в нее продохтился.

Что в это время по небу несло, Иван Палычу и взглянуть было страшно... Висело оно черное, низкое, лохматое, как овчинный тулуп на изнанку, и буйный ветер метался в его черных лохмах, и казалось, саму землю хотел заворотить, как подол... Неприютно ныло у Иван Палыча сердце...

– Как был жулик, - для отвода глаз подумал Иван Палыч про Сеньку,- так и остался.

Недавно Сенька от Палона крест получил. Удивительно это было для нас, словно чудо. А Сенька сам с нами над этим смеялся, говорил, что дураков больше нет, да и быть на войне не должно бы.

Сенька нам об'яснил эту историю так:

Напился как-то Палон Палоныч с полудня. К вечеру заговариваться стал и замолил такое, что и Сеньке даже понять невозможно. Потом взял будто командир помело, Сеньку в углу по швам растянул и стал ему внушать артикулы. Сенька командует, Палон исполняет, а как собьется с команды иль Сенька нарочно скажет: - Не так, наш-высок!
– так по хайлу помелом.