Несколько часов спустя, когда те же самые санитары в белых халатах возвратились с раненым в казарму, почти совсем рассвело. На тротуарах появились прохожие, на проезжей части улицы стало оживленно: пастухи ударами кнута гнали скот; запряженные лошадьми телеги отправлялись на целый день в поля перевозить урожай; в кафе мигали сонные огоньки. Но на душе у солдат скребли кошки, они никак не могли забыть эту ногу: все еще обутая в ботинок, она лежала в ведре операционной.

«Как же теперь?» — спрашивали они взглядом друг друга.

А вот как. Портела снова в госпитале на простой, выкрашенной в белый цвет койке. Присмотритесь внимательно: это калека, обрубок; он в забытьи, еще не пришел в себя после наркоза.

Явился дежурный офицер и осведомился:

— Ну как он?

Солдаты подвели его к кровати, показали забинтованную культю. Офицер вернулся в кабинет.

Затем наступила очередь фельдшера. Тот же вопрос: «Ну как он?» Солдаты и его проводили к больному, после чего фельдшер удалился. Наведался младший лейтенант, и в заключение — солдат, тот, что вечером вместе с санитарами сидел у постели раненого, а сейчас только что сменился. Он все знал. У ворот казармы он видел плачущего старика.

— У него охотничье ружье? Так это его приятель.

— Я попал из-за него в дурацкое положение, — признался солдат. — Он так настойчиво лез в ворота, что пришлось позвать капрала. Это ужасно… Беспомощный инвалид на всю жизнь… это ужасно.

— Пуля задела артерию… — пояснил один из санитаров.

Второй, Скреби Котелок, добавил:

— Артерия чертовски важная штука. Когда такое случается, иного выхода нет… — Он говорил, не поднимая глаз от земли, будто извиняясь в чем-то: — Сейчас еще ничего. Хуже будет, когда он очнется. Фельдшер рассказывал, будто раненым долго потом кажется, что у них есть нога, рука или что там еще, а на самом деле их давно отрезали. Они вроде даже ощущают боль, можешь себе представить? Подумай, у них болит то место, где ничего уже нет. Тронут, а под рукой пусто!

Было смешно и грустно смотреть на этого Скреби Котелок. Разговаривая, он тряс маленькой бритой головой и стучал ногами.

— Ты только представь себе! — твердил он.

Скреби Котелок и другой санитар были потрясены рассказом о фантастических болях в отрезанных частях тела, которые продолжают болеть и после того, как их отрезали и они гниют в сточной канаве или эмалированном ведре вместе с башмаками и прочим.

Лишь врачи могут объяснить это, рассуждали санитары, врачи или фельдшер, ведь он не простой рекрут вроде них, а медик с дипломом. Они же, солдаты, посланные в госпиталь по наряду, ничего или почти ничего не смыслят в таких вещах. И они продолжали мучиться, отыскивая причину столь таинственного явления.

— Нет, ты можешь себе это представить?! — допытывались они у часового.

А у того простодушного деревенского парня волосы вставали дыбом от подобных историй. Он сидит на стуле, устремив глаза в пол, печально покачивает головой и выдыхает почти беззвучно:

— Черт подери!

Бледный утренний свет, проникающий через окно, льется солдату на спину. Он о чем-то задумался и молчит; он один. Санитары покинули его. Они хлопочут в соседней комнате, варят больничный кофе, более крепкий и ароматный, чем в казарме. И пока они отсутствуют, рассветные лучи окончательно побеждают мглу, они заливают пол, падают на черные сапоги солдата, стул. Это уже не отблеск зари, это солнце, это его холодное, но живое сияние.

Когда санитары в развевающихся белых халатах вернулись в палату, неся перед собой дымящийся кофейник, часовой все еще был там, на прежнем месте, весь залитый солнцем; он поглаживал лежащую на коленях стальную каску.

— Давай с нами завтракать! — приглашают они его и тащат к железному столику у окна. Они усаживаются втроем: санитары пьют из стаканов, солдат — из фляжки.

— И находятся же такие идиоты, что уверяют, будто мы живем в госпитале, как у Христа за пазухой, — сетует Скреби Котелок. Он поднимает глаза на солдата и видит, что тот снова замер с флягой в руках, углубившись в свои мысли. Скреби Котелок окликает его:

— Пей кофе, дуралей.

Но солдат не слушает товарища, он кивает в сторону раненого.

— Может статься, они еще штраф с него сдерут.

— С этого бедняги? Я бы не удивился. По уставу запрещено появляться на полигоне во время стрельбищ.

— И большой штраф?

— Это уж как им заблагорассудится. Пей же кофе, старина.

Сидя перед пустыми стаканами, оба санитара лениво потягиваются, словно кошки. «А-ха-ха…» — мурлычут они дуэтом, зевая во весь рот.

— Пожалуй, пора и честь знать, — говорит солдат и направляется к двери.

— А кофе? Не будешь пить?

— Выпью в казарме перед сном.

С фляжкой в руке он пересекает двор — ранние пташки рекруты, обнаженные до пояса, в сандалиях, уже бегут в туалет — и вдруг чувствует, как пальцы его становятся влажными, горячими. Он догадывается, что это кофе, слышит, как он капля за каплей стекает на землю, прочерчивая тонкую пунктирную линию. Солдату становится приятно от этого уютного тепла. Он задерживается на мгновение, чтобы глубоко вдохнуть в себя утреннюю свежесть, и вдруг вздрагивает: горнист трубит зорю. Тогда он поднимает воротник шинели и идет дальше.