Низвергнутый в бездну огромного пустого колодца, раненый постепенно погружался в беспросветный мрак, и там, в каменных недрах земли, он стал подобен капле крови, крошечной частице жизни, смутному воспоминанию о человеке. А когда заживо погребенный в этих глубинах Портела стал пробуждаться, он увидел над собой высокое грозное небо и облака дыма, клубящиеся у отверстия колодца.

Его жалкое, безжизненное тело, распростертое на койке, напоминало листок бумаги, брошенное в колодец послание. Время от времени ему казалось, будто он слышит голоса, различает в тумане, плотной пеленой заслонившем от него весь мир, чьи-то тени, и тут же он узнавал белых шакалов, склонившихся над ним и стерегущих его. Они тявкали друг на друга и иногда говорили по-человечески.

— Он пришел из Симадаса… из Симадаса… Он родился и проживает в Симадасе…

Они ни на миг не оставляли Портелу в покое. Шептались, дули на крохотный клочок бумаги, желая вернуть его пустоте, из которой он пытался выкарабкаться; это были безликие силуэты, шакалы в белых халатах, пособники смерти, жаждавшие поскорей отведать его мяса, дьяволы.

Бесчисленное количество раз выплывал он из глубин кошмара в тесный мирок палаты и столько же раз падал обратно в бездну, заслоненную облаками и тенями призрачных заговорщиков. Белый листок, этот живой сигнал (иными словами, сам Портела) опускался и поднимался от их слабых, точно эхо, голосов, а в редкие минуты покоя плавно скользил, реял, как подвешенное в воздухе полотно, проплывая низко над землей по пустынным улицам военного городка. И всегда ночью, всегда с головокружительной быстротой. Но и тут ему грозила опасность: шакал выслеживал его издали. Портела видел, как он выглядывает из-за каждого угла, безмолвный, настороженный, и гнал наваждение: «Будь ты проклят, тысячу раз проклят». А эхо тысячекратно повторяло в сумерках: «Будь ты проокляяят!»

Тогда шакал (при нем было охотничье ружье Анибала, его шляпа и жилет) медленно поворачивал голову, и перед Портелой возникало лицо солдата, сына старика, только с длинными, как у женщины, волосами.

«Будь ты проклят», — твердил Портела, проносясь мимо. В ответ призрак Абилио растопыривал серые и морщинистые, словно лапы черепахи, пальцы, и из-под его крючковатых ногтей вылезали крошечные существа, которых он рассеивал по тротуару. Это были черепахи, они росли с ужасающей быстротой, разделяясь на тысячи и тысячи новых, и катили свои твердые панцири по булыжной мостовой. Поток черепах захлестывал Поселок, от адского грохота их панцирей все вокруг дрожало, будто по мостовой выбивали барабанную дробь.

Мостовая и в самом деле дрожала, но не от черепах, а от войска — тяжелые тягачи с пушками на прицепе, мотоциклы, походные кухни, солдаты на грузовиках и резвых, беспокойных лошадях возвращались в казарму.

— Маневры окончены, маневры окончены, — слышалось повсюду: в борделе, в казармах и у дверей магазинов Серкал Ново. — Артиллерия прекратила огонь.

Часы на площади показывали полдень. Часовой у ворот взял на караул.

И вот все вернулось на свои места. Мулы — в конюшни, тягачи — в автопарки. Снова начались солдатские будни, всегда одинаковые, всегда безрадостные. Часовые, включенные в замкнутый круг времени, сменяют на посту друг друга. Ежеминутно по каждому поводу и без всякого повода раздаются приказы и звуки горна; по каждому поводу и без всякого повода объявляют марши и построения, рекруты равняют шаг, сержанты дают наряды.

В углу двора Анибал сидит рядом с сыном и в который уж раз со всеми подробностями рассказывает об ужасном происшествии на стрельбище; в зале сержанты играют в карты. Но среди дам и валетов им мерещится Портела.

— Он дрожал как осиновый лист. Вчера его принесли сюда старик с санитаром, оба в крови, видно, из раны натекло.

— Наверное, лопнула какая-нибудь вена. Потому ему и отрезали ногу.

— Вот до чего дошло. Прежде дети подбирали осколки. А теперь и взрослые втянулись, подумать только.

— И женщины. Или ты забыл о цыганке с осликом?

— Попридержи-ка язык, хватит о цыганке! Правильно я говорю, старший сержант?

Сержанты развлекаются, подтрунивая над цыганкой, которая, по-видимому, проводила на полигоне счастливые минуты в обществе военных.

— Во всяком случае, — смеются они, — никто никогда не замечал, чтобы она интересовалась снарядами.

— Цыганка не так глупа, она предпочитает холодное оружие.

— Ложь! Просто вас разбирает зависть. Спросите у Нунеса и сами убедитесь, что все это враки.

— А ну помолчите, дайте сказать знающему человеку. Слово предоставляется старшему сержанту Нунесу.

— Тихо вы! Слушайте сержанта Нунеса!

— Ах, ослы… — Старший сержант Нунес улыбается, польщенный. — Ну и ослы же вы…

Так за беседой и шутками военные коротают время, как и положено после тяжких трудов на маневрах. И пока они наслаждаются отдыхом, стайка детей во главе с Нелиньо и Анжелиной идет по поселку Серкал Ново, направляясь прямо к кафе «Модерн», где находятся недавние выпускники военных училищ.

Они бегут с радостными криками, прижимая руки к груди, словно в ладонях у них трепещущая птица или волшебное гнездо, но не игра и не шалость вдохновляют их. Они несут невзорвавшуюся запальную трубку, и вместе с ними — похожая на тень оборванная старая Либерата. Да и где еще могла быть эта маленькая старушонка, которая всегда все видит и все знает?

Либерата с ватагой останавливается у дверей кафе, Анжелина входит внутрь. Она идет между столиками и поглядывает на будущих офицеров, которые наводят глянец на сапоги, пьют пиво или играют в покер. Или пишут письма домой, или листают иностранные журналы, кое-кто даже занимается, готовясь к новой жизни, ожидающей их потом, вне этого заколдованного круга церемониальных маршей и караулов. Вообще, несмотря на офицерскую форму, несмотря на то что через несколько месяцев их произведут в офицеры, все они перед лицом казарменных распорядков чувствуют себя ближе к рекрутам. Эти молодые люди, оторванные от своих занятий, от своих невест пли от своей службы, скорее солдаты, чем командиры. Зная, что они еще не настоящие вояки и при деньгах, Анжелина смело обращается к ним: