На «Величавом» прозвучал сигнал к завтраку. И тут же с американского фрегата послышался усиленный громкоговорителем скрипучий металлический голос. Кто-то, старательно выговаривая слова, произнес по-русски: «Пр-риятного ап-петита!»

Эпизод этот стал предметом разговора за столом в кают-компании.

— Ишь ты, «заокеанская вежливость!» — размешивая сахар в стакане, сказал замполит Поддубный. — Желают приятного аппетита, а сам небось думает: чтоб вы подавились! Помню, какой крик подняли натовцы, когда наши корабли впервые вышли в Средиземное. О чем только они не вопили: и о нашей попытке обойти НАТО с фланга, и о нашем намерении запереть американский шестой флот в средиземноморском мешке, и о том, что наши корабли — это пистолет, приставленный к их груди, как писала одна из газет.

— Пистолет не пистолет, а то, что мы здесь, им как кость в горле, — откликнулся со своего командирского места Неустроев. — Двадцать лет американцы считали Средиземное море своим озером. Думали, что мы и сунуться туда не посмеем. Просчитались, вот и кусают теперь локоть. Стараются доказать незаконность нашего пребывания здесь.

— А как же они за тысячи миль от своих берегов — по закону, а мы в двух шагах от дома — незаконно! — хмыкнул замполит. — Логика разбойников.

— Попрошу командиров боевых частей доложить о готовности к походу, — сказал, поднимаясь из-за стола, Неустроев. — Вечером снимаемся.

До чего короткими казались мне эти августовские денечки. Не успеешь оглянуться — уже стемнело. А я все не решалась поломать год назад установленный мамой порядок: быть дома не позднее одиннадцати. Мама и без того подозрительно поглядывала на мои припухшие губы. Как будто сама не была молодой!

Незадолго до своего отъезда Вася пришел ко мне расстроенный.

«Что случилось?» — взглядом спросила она. Он протянул скомканную телеграмму.

«Буду Тюмени двадцать пятого останавливаюсь гостинице «Сибирь» хочу увидеться целую папа», — прочла я.

— Ну так что?

— Ты знаешь, Алка, душа не лежит с ним встречаться. Чужой он мне...

— И все-таки он твой отец, — нерешительно возразила я.

— Он мой бывший содержатель, — желчно сказал Вася. — Считает, что его семьдесят рублей дают право называть меня сыном!

— В жизни всякое случается, Вася... — вздохнула я.

— Не хочу я его видеть! — решительно заявил Вася.

— А если он наведается к вам домой?.. Будет ли это приятно твой маме?

— Ты права... — спохватился он. — Хорошо, тогда мы пойдем в гостиницу вместе!

— С кем?

— С тобой, разумеется.

— А я-то с какой стати?

— Или так, или никак, — набычился он. Я поняла, что снова мне придется уступить.

В «Сибирь» мы позвонили из углового автомата. В вестибюле нас встретил крупный, чуть располневший человек в дорогом костюме. Юношески буйная шевелюра казалась чужой на его желтом, нездоровом лице с набрякшими веками. Очевидно, у него не все было в порядке с почками.

— Сынок! — порывисто воскликнул он, шагнув навстречу Васе.

Но тот уклонился от его объятий.

— Вот, знакомься, — неприветливо буркнул он, кивая на меня. — Моя невеста Альбина.

Отец удивленно вскинул белесые брови, а я залилась краской. С какой стати Вася удостоил меня таким титулом? Разве у нас был когда-нибудь разговор о свадьбе? Дружат тысячи парней и девушек, разве все они становятся мужьями и женами?

Я досадливо прикусила губу.

— Будем знакомы, Трифон Игнатьевич Портнов, — справившись с замешательством, сказал отец. — Пойдемте ко мне в номер, я тут на втором этаже...

В маленьком номерке все было вверх тормашками. Из-под кровати виднелся раскрытый чемодан, подоконник был завален какими-то свертками.

— Извините, у меня тут не того... — суетился отец, торопливо одергивая измятое покрывало и ногой задвигая подальше чемодан. — Я, право, не знал, что с нами будет девушка, — виновато улыбался он, ставя на столик бутылку «Столичной».

— Она не пьет, — предупредил Вася. — И я тоже...

— Мы только по единой, за встречу, — разворачивая кульки, говорил отец. — А может, я схожу в буфет за вином? — предложил он.

— Вина мы тоже не пьем, — упрямился Вася. Я незаметно дернула его за рукав. Он отмахнулся от меня, как от назойливой мухи.

— Вот что, отец, — сказал Вася, глядя на то, как, запрокинув голову, тот жадно пьет водку. — Я вырос и избавил тебя, наконец, от алиментов, теперь я прошу об одном: оставь нас с матерью в покое. Ты же знаешь, как я к тебе отношусь. Если и ношу твою фамилию, то просто по недоразумению...

Отец, не отрываясь, глядел на Васю. В его грустных блекло-голубых глазах были боль и укор.