— Так. Спасибо! — удовлетворенно восклицает тот. — А ну, давайте, лейтенант, кто из нас быстрее рассчитает линию положения, — хитровато прищурившись, предлагает он.

Губы Неустроева трогает улыбка, и Портнов отмечает про себя, что командир вовсе не так суров, как показалось ему поначалу.

— Исмагилов, дайте-ка лейтенанту свой секстан!

Командир и Портнов стоят на мостике рядом. Лейтенант чуть повыше ростом, зато шириной плеч Неустроев ему не уступает.

Быстрыми, точными движениями командир вскидывает прибор, подносит к глазам зрительную трубу.

— Товсь! Ноль! — командует он стоящему с секундомером Портнову. — Готово! Давайте отсчет времени.

Потом он сам секундирует лейтенанту. А тот долго не может посадить солнечный диск на линию горизонта.

— Не шустро, — усмехается командир, когда Портнов наконец определяет высоту светила. — Пошли считать!

Пока лейтенант возится с таблицами, командир заканчивает свои вычисления.

— Не подсказывайте, Исмагилов! — строго одергивает он вахтенного офицера. — Что за школярские привычки!

Портнов подает ему свой бланк.

— Так, линию положения вы определили верно, — отмечает командир. — Однако навыки у вас, лейтенант, того... Слушайте мое приказание: каждые сутки решать по пять астрономических задач. Результаты докладывать лично мне. Ясно?

— Есть, товарищ капитан третьего ранга, — без особого энтузиазма отвечает Портнов.

— «Сам» из бывших штурманов, — шепчет лейтенанту Исмагилов, когда командир усаживается в свое кресло. — Астрономия — его любимый конек. Недавно конкурс среди вахтенных проводил. Первое место занял штурман, второе лейтенант Смидович.

— Смидович? — удивленно переспрашивает Портнов.

— Он. А чего? У него не голова, а вычислительная машина. Пятизначные цифры в уме делит и умножает.

— Группа неподвижных целей, пеленг девяносто! — послышался доклад из радиолокационной рубки.

— Лево руля! На румб девяносто! — оживившись, командует Неустроев. — Подвахтенным приготовиться к построению по большому сбору! — объявляет он по корабельной трансляции.

— Наши! — шепчет Исмагилов, поднося к глазам бинокль. Вскоре и Портнов простым глазом видит в утреннем мареве темные многоугольники силуэтов.

На первых порах Вася рьяно принялся выполнять свое обещание. Приходя из школы, я почти каждый раз обнаруживала на столе конверт с матросским штемпелем. Почтовый ящик вскрывала мама, но делала вид, что ей безразличен этот поток писем.

Васины послания были переполнены восхищением. Он восторгался начальником училища — прославленным боевым адмиралом, Героем Советского Союза, и одноклассником своим Леней Говорковым, который уже отслужил срочную матросскую службу, но не захотел расставаться с морем. Вася похвалялся даже командиром роты, который проводит со своими подопечными время «от подъема до отбоя и лишь все остальное с молодой женою...»

А после принятия военной присяги Вася прислал свою фотографию. Он снялся в полной морской форме в позе бывалого морехода: широко расставив ноги и до бровей нахлобучив бескозырку, чем доставил мне немало веселых минут. Уж очень он походил на жюльверновского Жака Паганеля!

Слух о такой необычной переписке взбудоражил головы моих подружек, которые со вздохом поглядывали на своих неизобретательных поклонников. Однажды на первом уроке учитель физики, исчертив одну сторону поворотной доски, перевернул ее, и перед взором всего класса предстал нарисованный цветными мелками морячок.

Головы всех невольно повернулись в мою сторону. Но я не смутилась: пусть будет стыдно трусливому мазилке! Правда, я наверняка знала, что это дело рук Сережки Добрынина. Недаром он все старался уязвить меня подхваченной где-то песенкой:

Назло всем, а главное Сережке Добрынину, я купила в галантерейном магазине большую аляповатую брошь с якорем и прицепила ее на кофту.

— Это что еще за чудище? — удивилась мама. Потом покачала головой и добавила: — У тебя совершенно нет вкуса, Алла.

Пусть у меня не было вкуса, зато было самолюбие. Брошь я так и не сняла до самых выпускных экзаменов.

Я не стала затворницей. С удовольствием ходила на школьные вечера, бывала и на танцплощадках. Но если кто-нибудь из партнеров начинал говорить мне пошловатые комплименты, он переставал существовать для меня как личность. Первым в разряд отверженных попал, разумеется, Сережка Добрынин.