— Это действительно правда? — спросил папа.

— Адвокаты никогда не лгут, — сказал Брэддок, потом, переосмыслив свои слова, добавил. — По крайней мере, в таких делах, как это.

— И нет родственников, которые могли бы это оспорить?

— Узнаем точно, когда завещание пройдет процедуру регистрации, но он утверждал, что нет.

— Значит… значит я еще могу заходить в этот дом? — спросил я. — В смысле, у меня там куча вещей. В основном одежда, но еще… м-м…, — я так и не смог придумать, что еще у меня есть в доме номер 1. Все, о чем я мог думать, — это о том, что мистер Боудич сделал однажды в начале месяца, когда я был в школе. Он изменил мою жизнь, пока я сдавал тест по истории или бросал мяч в спортзале. В тот момент я думал не о золоте, не о сарае, не о револьвере и не о кассете. Я всего лишь пытался свыкнуться с фактом, что теперь мне принадлежит (или скоро будет принадлежать) вся вершина холма на Сикамор-стрит. И почему? Просто потому, что однажды холодным апрельским днем я услышал, как Радар воет на заднем дворе того, что дети прозвали Психо-домом.

Пока я думал, адвокат продолжал говорить. Мне пришлось попросить его ответить на мой вопрос.

— Конечно, ты можешь туда ходить. В конце концов, он твой — от дверей до крыши. По крайней мере, будет твоим, когда завещание вступит в силу.

Он положил завещание обратно в папку, убрал папку в портфель, защелкнул замок и встал. Потом выудил из кармана визитную карточку и протянул ее моему отцу, но вспомнив, возможно, что папа не наследник имущества стоимостью в шестизначную сумму, дал мне еще одну.

— Звоните, если у вас возникнут вопросы, я буду на связи. Попробую ускорить процесс оформления завещания, но это все равно может занять до шести месяцев. Поздравляю вас, молодой человек.

Мы с папой пожали ему руку, а потом смотрели, как он идет к своему «линкольну». Обычно мой отец не употреблял крепких выражений (в отличие от мистера Боудича, который даже к фразе «передай мне соль» мог добавить «черт побери»), но когда мы сидели на той скамейке, все еще слишком ошеломленные, чтобы встать, он сделал исключение, пробормотав: «Святая срань».

— Точно, — сказал я.

Когда мы вернулись домой, папа достал из холодильника две кока-колы. Мы чокнулись банками.

— Как ты себя чувствуешь, Чарли?

— Трудно сказать. У меня пока это не укладывается в голове.

— Как думаешь, у него есть что-нибудь в банке или пребывание в больнице обчистило его вконец?

— Я не знаю.

Но я, пожалуй, знал. Денег осталось не так много, может, пара тысяч, но наверху стояло ведро с золотом, а в сарае, возможно, его было еще больше. Однако там было и что-то другое.

— На самом деле это не имеет значения, — сказал папа. — Это золотое место.

— Золотое, это верно.

— Если завещание утвердят, о твоих расходах на колледж можно не беспокоиться, — он испустил долгий вздох, поджав губы так, что получилось «уфф». — Я чувствую себя так, словно с моей спины только что сняли девяностофунтовый груз.

— При условии, что мы его продадим, — сказал я.

Он посмотрел на меня как-то странно.

— Ты хочешь сказать, что оставишь его себе? Хочешь, как Норман Бейтс, жить в Психо-доме?

— Это больше не похоже на «Особняк с привидениями» [121] , папа.

— Я знаю, знаю. Ты правда к нему привязался.

— Там еще столько работы. Я думал покрасить его до зимы.

Он все еще смотрел на меня странным взглядом — склонив голову набок и слегка нахмурившись.

— Чип, ценность представляет земля, а не дом.

Я хотел возразить — идея снести дом 1 на Сикомор-стрит ввергала меня в ужас, но не из — за секретов, которые он хранил, а потому, что там еще оставалось слишком много от мистера Боудича, — но не стал. В этом не было никакого смысла, потому что у меня все равно не было денег на покраску, на утверждение завещания требовалось время, а обменять золото на наличные я больше не мог. Я допил свою колу:

— Хочу сходить туда и забрать свою одежду. Можно Радар остаться здесь с тобой?

— Конечно. Думаю, теперь она будет жить здесь, не так ли? По крайней мере, пока…, — он не договорил, только пожал плечами.

— Конечно, — сказал я. — Пока.

Первым, что я заметил, была открытая калитка. Я думал, что закрыл ее, но не помнил точно. Обойдя дом, я начал подниматься по ступенькам заднего крыльца и сразу же замер. Дверь была открыта, а я точно знал, что закрыл ее. Закрыл и запер на ключ. Дойдя до двери, я убедился, что действительно закрыл ее; пластина замка была наполовину вырвана из косяка, вокруг нее торчали щепки. Я не подумал, что взломщик может быть еще внутри; уже во второй раз за день я был слишком ошеломлен, чтобы о чем-то думать. Помню свою единственную мысль в тот момент: хорошо, что я оставил Радар у нас. Она была слишком старой и хрупкой, чтобы так волноваться.

Все кухонные шкафы были распахнуты, кастрюли и сковородки разбросаны по линолеуму. Плита «Хотпойнт» отодвинута от стены, дверца духовки открыта. Содержимое банок — САХАР, МУКА, КОФЕ, ПЕЧЕНЬЕ — воры рассыпали по столу, но денег ни в одной из них больше не было, и первой связной мыслью, пришедшей мне в голову, было то, что ублюдкам они не достались. Несколько месяцев назад я спрятал наличные в сейф вместе с золотыми шариками. Раскладная кровать в гостиной, снова превращенная в диван, поскольку мистер Боудич в ней больше не нуждался, была перевернута, а подушки изрезаны. То же самое случилось с мягким креслом мистера Боудича. Набивка от них валялась кругом.