Наконец Уильям не выдержал; он вымолил у Эстер разрешение снова выйти на ипподром для сбора ставок. С приходом весны его здоровье пошло на поправку, зачем же держать его дома, где он сходит с ума от тревоги, глядя, как идет на убыль торговля в пивной, рассудила Эстер. К тому же ей приходили на память старые времена, когда Уильям возвращался домой с биноклем через плечо и весело говорил: «Всех фаворитов сегодня побили, чем же ты меня покормишь по этому случаю, старуха?» Эстер так хотелось снова увидеть мужа счастливым, так хотелось, чтобы он хоть немного поздоровел, что она уже позабыла про свою прежнюю ненависть к скачкам. Однако Уильям день ото дня худел все больше и больше, и никакая еда не шла ему впрок.

Однажды Уильям вернулся домой промокший до костей, — стоял чуть не по колено в грязи, пожаловался он. Весь вечер его трясло, как в лихорадке, и у него появилось предчувствие, что теперь он заболеет всерьез и надолго. Несколько недель он пролежал в постели, голос у него стал слабым, глухим, и казалось, что это уже навечно. Пивная пустовала, торговли почти не было, и Уильям, перестав принимать ставки, начал ставить сам. Раза два-три ему удалось поставить на победителя, но постоянно рассчитывать на такую удачу было невозможно. А раз торговля замерла, не имело особого значения, если даже его опять поймают с поличным. Ему теперь уже нечего было терять, и он снова начал — сначала украдкой, а потом и более открыто — принимать ставки за стойкой, и каждый поставленный шиллинг приносил еще шиллинг за выпивку. Мало-помалу торговля начала оживать, а потом народ уже повалил валом, и вскоре в пивной «Королевская голова» опять негде было протолкнуться. Если их накроют еще раз, им крышка, но приходится рискнуть, говорил Уильям, и Эстер, как послушная жена, примирилась с решением мужа. Впрочем, Уильям принимал ставки только от надежных людей. Он всегда требовал рекомендации и из осторожности наводил справки относительно каждого нового для него лица.

— Если вести дело потихоньку, — говорил он Кетли, — и не гнаться за клиентами, так все будет шито-крыто. А будешь стараться расширить дело, и, как пить дать, рано или поздно нарвешься на какого-нибудь типа. Эта комната наверху — вот что меня сгубило.

— Мне самому было там всегда не по себе, — сказал Кетли. — Что-то есть там такое, отчего не лежит к ней душа. Дело, конечно, ваше, но вы же не принимаете ставок в буфете? Так вот, эта комната наверху — в ней тоже есть что-то такое, примечали?

— Да не сказать, чтоб примечал. Я что-то даже не очень понимаю, о чем это вы?

— Ну, если сами не примечали, значит — все. А я так очень даже примечаю, и упаси вас бог принять там у кого-нибудь ставку. А меня туда ни за какие деньги не заманишь.

Уильям рассмеялся. Он думал сначала, что торговец просто шутит, но вскоре понял, что он и в самом деле исполнен недоверия к этому помещению. А когда к Кетли начали приставать с вопросами, он сказал Джорнеймену, что он не то чтобы боится заходить в буфет, а только ему там не по себе.

— Вам ведь тоже небось в одних местах как-то приятнее, чем в других.

Джорнеймен вынужден был признать, что так действительно бывает.

— Ну вот, это как раз и есть одно из таких мест, какие мне не по нутру. Разве вы не слышите, там какой-то голос говорит — тихий такой, глухой и вроде как с усмешечкой?

А еще как-то раз он вдруг с каким-то странным выражением уставился в угол, держа руку козырьком над глазами.

— На что это вы смотрите? — спросил его Джорнеймен.

— На то, чего вы все равно не увидите, — отвечал Кетли и принялся допивать свое виски с задумчиво-глубокомысленным видом. А недели две-три спустя все заметили, что он старается держаться как можно дальше от входа в буфетную и всем и каждому рассказывает длиннейшую историю о страшной опасности, которая его там подстерегает.

— Он меня поджидает. Но я не пойду туда, и тогда ничего не случится. Он за мной идти не может. Он ждет, когда я сам к нему приду.

— Так держитесь от него подальше, — сказал Джорнеймен. — А может, спросите у этого своего дьявола, не подскажет ли он нам, на какую лошадку поставить?

— Я стараюсь не попадаться ему на глаза. Но он все время следит за мной, кивает и манит к себе.

— А сейчас вы его видите? — спросил Стэк.

— Вижу, — сказал Кетли. — Вон он сидит и словно хочет сказать: не придешь ко мне, так еще хуже будет.

— Бросьте вы с ним разговаривать, — шепнул Уильям Джорнеймену на ухо. — Видать, он малость умом повредился. Ему здорово не везло последнее время.

Прошло еще несколько дней, и Джорнеймен с удивлением увидел, что Кетли как ни в чем не бывало сидит в ненавистной ему буфетной.

— Он все-таки поймал меня. Пришлось мне к нему пойти. Больно уж громко нашептывал он мне в уши, пока я шел по улице. Я хотел было перейти с тротуара на мостовую, чтобы избавиться от него, да какой-то пьяница толкнул меня обратно, а он уже стоит у двери, поджидает меня и говорит: «Ну, теперь уж лучше заходи. Сам знаешь, что будет, если не зайдешь».

— Бросьте чепуху пороть, старина. Пойдемте-ка, выпьем с нами.

— Сейчас не могу… Может, немного погодя.

— Что он говорит? — спросил Стэк.

— А черт его душу знает, разве поймешь, — сказал Джорнеймен. — Мелет, как всегда, какой-то вздор.

Все принялись обсуждать, какая из облюбованных ими лошадей имеет больше шансов выйти победителем на скачках, но каждый невольно поглядывал на странного маленького человечка с изжелта-бледным лицом, который, сидя на высоком табурете в соседнем зале, чистил себе перочинным ножом ногти. Чувство надвигающейся беды охватило всех, но прежде чем кто-либо успел произнести хоть слово, Кетли всадил себе нож в горло по самую рукоятку и повалился на пол. Уильям, ринувшись вперед, перепрыгнул через стойку, и в тот же миг в горле у него словно лопнуло что-то и он стал бледнее мертвеца, лежавшего на полу у его ног. Стэк и Джорнеймен бросились к нему на помощь. Из горла у него хлынула кровь. Кровь била из раны на шее у Кетли, и оба кровавых потока растеклись большой лужей, пропитывая опилки, устилавшие пол.