Когда же она отправляется в женскую уборную, сотрудник заходит в зал ресторана, присматривая за мной. Это наблюдение уже не так бросается в глаза соседним столикам, чем когда мы сидели неразговорчивой мужской компанией.

Да еще в пугающих всех гимнастерках.

Динэра только и подпрыгивает все время, называя мне всех соседей и проходящих мимо авторов по именам и самым значительным литературным трудам. Для нее такой выход в ресторан Дома Литераторов — самый настоящий праздник.

— Это же Зощенко! А рядом с ним Твардовский!

В общем, и она произвела заметное впечатление, сидя рядом со мной и сама осталась очень впечатлена таким выходом в свет. И я доволен, что могу пожить такой более интересной жизнью, особенно после полутора месяцев пусть и не жесткого, но, все же фактического заключения.

Ну и отлично, потом мы оказались дома, где веселые и пьяные занялись любовью без долгих разговоров. И занимались пол ночи, как приказано девушке партией и конкретно начальством НКВД.

Так и пошла у меня роскошная, просто шикарная жизнь. И в постели все отлично, молодая и очень красивая подруга не дает заскучать. Еще ничем другим, кроме прожигания времени и денег я не занимаюсь два следующих дня.

Рестораны, вернисажи, театр, выставки, баня и всякие милые радости наедине с Динэрой.

На следующий день с утра поехали в спецотдел, там я оставил еще три тысячи рублей, приведя девушку в восторг своей щедростью. Одели и обули красотку, косметика, пусть и не французская на этот раз, тоже сделала ее счастливой.

Видно, что такое задание с ресторанами, спецотделами и театрами Динэре очень нравится. А приказ начальства делает ее смелее и инициативнее в постели.

На четвертый день меня снова вечером отвезли в Кремль, где уже заметно быстрее, чем раньше, доставили под пристальный, проницательный взгляд Вождя.

— Как себя чувствуете, товарищ Автанадзе? — Вождю почему-то нравится называть меня именно этой фамилией, которая мне явно не подходит.

Он это чувствует, но, пока только так выказывает свое неудовольствие тем, что очень сильно зависит от меня.

— Все отлично, товарищ Сталин. Готов к лечению на всю свою силу, — радостно доложил я ему.

— Тогда не будем тянуть. Приступайте, — и Вождь вытянул в мою сторону уже левую ногу.

— Что именно? Товарищ Сталин? — спросил я, разминая ладони и еще не забирая камень из ларца.

— Попробуй ступню, болит постоянно, зараза, — глаза Вождя неотступно глядят на камень в моей руке.

Что он думает высмотреть — да кто его знает? Я еще все не могу разобраться в сложном ко мне отношении со стороны Вождя. Должен быть просто безумно благодарен, но, есть другие эмоции, серьезно негативные, которые перебивают это чувство.

— Хорошо бы сапог снять, товарищ Сталин. Так проще будет до ступни добраться энергии.

Мягкий сапог стаскивает с откинувшегося на спинку банкетки Вождя один из охранников, ставит рядом и возвращается мне за спину.

Ни на секунду не оставляют без присмотра меня, надоело уже такое недоверие, честное слово.

Охранники снова сопят за спиной, контролируя малейшие мои движения, я замираю, направляя через камень на замотанную в байковую портянку и перекинутую через колено ногу товарища Сталина.

Трачу снова один процент, не собираюсь давать слабину в лечении, пока мы не поговорим серьезно насчет того будущего, которое мне хорошо известно.

Показываю крайнее напряжение уже минут шесть, потом замираю и бессильно опускаю руку. Подскочивший Хранитель Ларца сразу забирает камень из руки, как всегда. Еще один симптом тотального недоверия ко мне.

Ну ладно, пока Вождь сидит передо мной, я спрашиваю его, когда мы встретимся снова, пора бы обсудить другие вопросы.

— Вам сообщат, товарищ Автанадзе! — с довольным видом отмахивается он от меня.

Притоптывает ногой по паркету и требует поскорее одеть сапог обратно Хранителя ларца.

Ну, больше мне ничего сказать или попросить не дает охрана. Подхватывает меня и буквально выносит из кабинета, вскоре передавая моим церберам.

Снова быстрое возвращение на квартиру, где я провожу вечер в кровати, давая передохнуть Динэре.

Не выхожу никоим разом из образа смертельно уставшего спасителя социалистического отечества.

Поднадоело мне уже, честно говоря, смотреть в рот Вождю и только лечить его от запущенных болезней. Не так я себе представлял появление в Кремле. Постоянно показывает мне товарищ Сталин, что мой номер — шестой и знания мои не особенно его интересуют.

С личной жизнью все прекрасно, однако, то дело, из-за которого я здесь оказался, только начавшее было двигаться при первых двух встречах, снова намертво встало на месте.