Надо исполнять долг. Позвонить разрозненным членам его семьи; сперва сестре, и пусть та скажет матери, которая в доме для престарелых после инсульта, потом позвонить брату, процветающему экономисту, следящему за литературой. Или все наоборот. Или только брату.

Телефон и машина — это полжизни. Ее сразу соединили с братом, Оле, дружелюбным, веселым и острым, как Лео, но только без червоточины.

Да, это она.

Как дела?

— Откровенно говоря, Оле, — сказала она, — с твоим братом совсем плохо.

— Говори, Маргарита, — сказал он.

— Он в больнице, после аварии. Остались только глаза, нос и рот, — сказала она.

— Скверно, — сказал он, — мне приехать?

— Кто-то должен тут быть, сам знаешь, Оле. Меня не хватает, но кто-то должен. Ты ведь знаешь, у нас с ним последние годы все шло очень неважно. Не то чтоб совсем скверно, ему было не до этого, но и не хорошо, ему было и не до этого.

— Он к тебе очень привязан, Маргарита.

— Я ни в чем его не виню, Оле. Так уж получилось.

— Маргарита, я приеду завтра, совсем поздно, поездом.

— Я тебя встречу, — сказала она. — Ты прости, я буду в голубом спортивном автомобиле, это Лео меня подбил его купить. Я его тут же продам.

— А ты можешь себе это позволить? — спросил он.

— Не знаю, — сказала она. — Наверное, никто не знает.

— Каждый знает, чего он не может себе позволить, — сказал он. — Я приеду вечерним поездом.

— Ты будешь спать у Лео в постели, — сказала она. — Постель ведь на месте.

Вот такой разговор.

Следующий был хуже.

— Тебе, верно, ужасно плохо, Маргарита, — сказала сестрица Tea.

— Я в столбняке, Tea, — сказала Маргарита. — Я иссякла, как испанская река в засуху. Не говори со мной о чувствах, Tea. Этого я не умею. Зато я всегда буду гладить твои блузки, если надо.

— Я не понимаю тебя, — сказала Tea и перешла на анализ чувств.

— Лео бы меня понял, — сказала Маргарита, — он такой же. Он не умел смотреть судьбе в глаза. Он всегда отводил взгляд в сторону. Тут мы одинаковые. В том-то и несчастье.

И вдруг ей ясно стало, что это на счастье припрятанный амулет затерялся в дальнем ящике и через много лет нашелся.

— Но как же так? — сказала Tea. — Я бы извелась.

— А потом взяла бы себя в руки, — сказала Маргарита. — У тебя свои правила игры. Я их уважаю. Просто мне они не подходят.

На следующей неделе Tea приехать не могла. Только в случае крайней необходимости.

Маргарита не стала ей объяснять, что уже необходимость крайняя.

Чтоб забыть, что сама опоздала. Так даже страшней.

И лучше.

Tea позвонила матери. Все обошлось. Без рецептов пирожного, без обсуждения новых платьев. Потом контора, где секретарша уже знала и потому отвечала коротко и сочувственно.

— Я уверена, что шеф хотел бы с вами поговорить, — сказала она.

— Это очень любезно, — сказала Маргарита, — исключительно любезно, но я просто не в состоянии.

— Все так хорошо отзываются о вашем супруге, — сказала секретарша.

— А зачем? Вы им скажите, что он любил, чтобы говорили то, что думают, лишь бы удачно.

— О, — сказала секретарша.

— Кто звонил? — спросила Маргарита.

— Одна дама. Спрашивала, знаем ли мы, что с вашим супругом, но мы ничего не знали, и она сказала, что он в больнице. Коллега вашего супруга, мы с ней часто имеем дело.

— Если она еще позвонит, — сказала Маргарита, — передайте ей от меня привет.

Вот так. Осталось только ждать.

Теперь ей бы только сказать Лео, что она все же хорошо к нему относится. Так легко стало, когда выяснилось, что кто-то думает о нем, может быть, зовет его ночами.

Значит, он вернулся с пути, чтоб взглянуть на нее, на ту, еще раз. Да, и это все объясняет. Но это объяснение лучше держать при себе.

Она распаковала чемоданы.

Она пошла на кухню и осмотрела припасы. Для одной достаточно, можно никуда не ходить.

Она села на диван, поджала ноги. Смеркалось уже, а света она не зажгла, дом за домом истаивал в темноте, туман накатывал плотно, как море, но окно было черное, большое и ясное, только тонкая жилка воды билась в одном углу. Сквозь ограду светилось соседское окно и видно было широкое парадное и прохожих.