— Раз. Два. Три…

Хэл нехотя буркнул:

— Ловэл.

Конни пожала плечами и плотнее запахнулась в плащ. Ей почему-то стало зябко, или мурашки пробежали по спине совсем не из-за ночной прохлады? Она помолчала. Нерешительно коснулась губ прежде, чем сказать — её привычка, когда смущалась:

— У тебя очень красивое имя, ты знал?

— Может быть, — равнодушно сказал Хэл. — Оно подошло бы романтичному французскому подростку, или парню с Манхэттена, или английскому студенту какого-нибудь там Оксфорда, не знаю — это вот вполне. Но я рос в Нью-Джерси, в Мысе Мэй, Конни, и это не лучшее имя для парня вроде меня. Звучит нелепо, и надо мной вечно потешались другие ребята. И я их понимаю: Ловэл, Господи, — он покачал головой. — Оно мне в принципе не подходит и не нравится. Я не выгляжу как человек с таким именем. Потому что оно не моё.

«Это чудесное имя. Так его звали бы, будь он жив. И я бы звала его к завтраку: Ло, быстрее! Или опоздаешь в школу! Но из-за тебя этого никогда не случится, Хэл. И в этом твоя вина». Мама в его воспоминаниях говорила это всегда тихим голосом.

— А мне нравится. — Откуда-то издалека заявила Конни. — Мама тебя так называла?

— Никогда, — резко сказал Хэл и повторил, уже тише, словно эхо. — Никогда.

На чём он остановился? Ах, да. Мама всегда говорила, что это его вина, и, поскольку это его вина и его крест, то нести их всю жизнь — тоже ему. И говорила ещё, что тот, другой, был бы куда лучше него, но вспоминать теперь бесполезно: Хэл его убил. Он убил его, а потом присвоил себе его имя. Но от этого им не стал. Так и остался ничтожеством, которое убивает даже самых любимых, самых близких, плоть от плоти.

Как сквозь вату, Хэл услышал слова Конни — «теперь твоя очередь», и спросил занемевшими губами, окунувшись, как в ледяную прорубь, в воспоминания и насилу выплыв из них:

— Какое твоё любимое блюдо?

— Тонкоцу-рамён, — сказала Конни так быстро, словно заранее знала, что спросит Хэл. — И ананасы с курицей и кисло-сладким соусом в лаваше. Не спрашивай, это мне мама готовила такой буррито.

— А мне мама делала буррито с жареной говядиной и бобами, — задумался Хэл.

— Ну и как?

— Вкусно. Хорошо.

Он снова солгал. Хэл вообще-то ненавидел буррито. От бобов во рту оставался привкус сладковатой тухлой каши; от говядины на задней стенке зубов появлялась жирная плёнка. Хэл помнил дни-с-буррито как маленькую каторгу, но избавиться от них или отказаться не мог. Было дело, на четвёртое июля он вернулся домой из командировки, ему было уже двадцать восемь, и матушка накрутила буррито, сложив их стопкой на большом блюде. Хэл был бы ужасно рад горошку, кукурузным початкам и индейке — короче, обычной праздничной еде на четвёртое июля. Но ма не была рада его приезду и созналась, что не ждала его. Поэтому сделала буррито.

— Теперь я спрашиваю, — с энтузиазмом сказала Конни.

Хэл даже вздрогнул. «Господи, что ещё она решит узнать» — подумал он, но не подал виду, глядя на дорогу. Пришлось врубить ближние фары и габариты. Машина катила по ленточной дороге между полей. Океан остался за спиной шумной громадой с затяжными волнами.

— Какая твоя любимая музыка?

— О… — Хэл улыбнулся уголками рта. Он подумал, сказать правду или то, что пишет для ловли меркантильных сучек на сайте знакомств? Хотя, готов был спорить, на музыкальные вкусы они смотрели в последнюю очередь. Конни увидела его сомнения и бодро стала отсчитывать:

— Раз. Два. Три. Четыре. Пять…

— Эминем, — вдруг сказал Хэл и покосился на неё. Констанс удивлённо рассмеялась. — Чего ты? Я серьёзно.

— Да ну? — она обвела рукой его брюки по фигуре и рубашку, заправленную под ремень, не касаясь. — Я думала про Вагнера. Вивальди. Бетховена.

— Я похож на маньяка, дорогая? — Хэл вскинул бровь. — Ты в курсе, что они часто слушают классическую музыку?

— Ты мало похож на человека, который слушает хип-хоп.

— Если я слушаю его, это не значит, что должен носить все эти цепи, толстовки и широченные штаны, чтобы выглядеть, как он и все они? — поморщился Хэл. — Погоди-ка. Секундочку. Открой перчаточницу, ага.

Конни подалась вперёд и попыталась отжать замочек. Ничего не вышло. Хэл, не отвлекаясь от дороги, протянул руку и случайно коснулся пальцев Конни. Она вздрогнула, точно между ними пробежала токовая искра. Хэл приподнял уголки губ.

— Вот так… — он достал диск и поднял его перед глазами Констанс.

— Не может быть!

— Может.

— «Энкор»?! Хэл! Ты реально его стэн?! — Конни широко заулыбалась. Хэл пожал плечами.

— Нет, просто слушатель. Тыковка, я никогда не был ни на одном концерте, о чём ты.

— Вообще ни на каком?

Он осенил себя крестом и рассмеялся. Конни задумчиво прислонилась к двери Плимута.

— Тогда нужно подарить тебе билеты на Эма, Хэл. Не возражай! Клянусь, вы будете здорово смотреться, — она развеселилась. — А любимая песня?

Хэл задумался, надул губы. Прикинул в уме.

— «Когда я уйду».

— Вот чёрт, — улыбка погасла. — Она такая тяжёлая. Почему бы не выбрать что-то повеселее?

— Не мы выбираем музыку, — заметил Хэл. — Музыка выбирает нас. Я верю в то, что мы вообще мало чего выбираем в жизни.