Тата завела руки за спину, прислонилась к подоконнику. Скрестив ноги, казалось, разглядывала коричневые лоснящиеся голени.

— Снесут... — повторил Афзал, по-детски недоумевая. — Деревья вырубят. Зачем?..

Никритин не ответил, устало опустился на диван рядом с Афзалом.

— Здесь тебе — нельзя!.. — убежденно продолжал Афзал. — Переезжай ко мне... Вот вместе переезжайте, — глянул он на Тату.

Она засмеялась:

— За что я люблю Афзала — за догадливость! — Она отсмеялась, посерьезнела. — А что, Алеша, переедем? Осенью, после защиты?

Никритин смотрел на нее — сухощавую, стройную, воодушевившуюся — и едва заметно улыбался.

— Конечно, знание не нуждается в звании... — чуть сникла она и обратилась к Афзалу: — Но нужно же кончать! Дома — удобней заниматься... А осенью переедем, ладно?

Афзал кивнул и откуда-то из-за спины потащил тяжелую коробку — картонную, в пестрых ярлыках.

— Фархад приехал... — откинул он крышку.

Тускло блеснули тюбики красок. Грузные, пузатые, сложенные как патроны в обойме крупнокалиберного пулемета.

— Ну-у! Он привез? — нагнулся Никритин, выхватил свинцовый тюбик, прочел этикетку. — Французские!.. И ты еще сидишь, терпишь, не хвастаешь?!

— Что хвастать? — застенчиво-хмуровато ответил Афзал. — Тебе принес. Два комплекта было.

Он снял коробку с колен и поставил на пол возле ног Никритина.

— Мне? — не поверил Никритин. — Себе же не хватит. Не возьму.

— Если друг, возьмешь... — уже оправившись от смущения, насупился Афзал.

Никритин обернулся к нему, помедлил и, схватив за плечи, повалил на диван, затискал. Афзал отбивался, хохотал.

— А что, наши хуже? — спросила Кадмина, переждав их возню.

— Хуже, — сказал Никритин, откидывая назад растрепавшиеся волосы. — Никогда не знаешь — какую шутку сыграют: темнеют, меняют цвет. Плохо еще с красками.

— Так кто же этот чудесный Фархад? — обратилась Тата к Афзалу.

— Брат... — ответил Афзал, одернул рубаху и улыбнулся. — В Канны, черт, ездил. На Международный конгресс врачей. В Париже был, в Лувре. Хорошо, где справедливость? Нам бы — в Лувр, правда, Лешка?

Засмеялись.

— Ну, а что на конгрессе? — спросил Никритин.

— Приезжай. Фархад сам расскажет, — ответил Афзал. — Выступал содокладчиком по теме «Ионизирующие излучения». Словом, против атомных бомб. Приезжай: наговоритесь, как человечество спасать...

— А вы не верите в опасность? — спросила Кадмина.

— Я верю в это... — Афзал постучал пальцем по лбу.

Он встал и молча подошел к портрету Таты.

Никритин все перебирал тюбики, отвинчивал колпачки, нюхал. Кадмина с понимающей иронией смотрела на него.

— Что скажешь? — подняв голову, спросил Никритин.

— Днем надо посмотреть... — уклончиво ответил Афзал, но потом не сдержался: — Не надо делать икону. Зачем тебе Рублев, ты сам можешь!..

Никритин передернулся, как фигурная мишень в тире после меткого попадания. Скурлатов заронил в нем лишь сомненья, но по-дружески бесцеремонно убил Афзал.

— Бойтесь его, хорошо? — обернулся он к Тате. — Богоматерь сделает...

— Ну, на кающуюся Магдалину я бы еще согласилась... — принужденно, неприятно для Никритина хохотнула Тата: — А богоматерь — это уж слишком...

Никритин помрачнел. Наступило молчанье. Афзал недоуменно оглянулся на них, ничего не понял...

— Вообще-то мне пора... — оттолкнулась наконец от подоконника Тата. — Идемте, Афзал, я подвезу вас. Заодно посмотрю, где предстоит нам жить.

Она подошла к Никритину. Подумав, сжала ладонями его щеки, поцеловала. Словно просила прощения...

...Стрекотал будильник. В доме было тихо.

Никритин убрал краски и задумался.

Да, надо решиться. Решиться — и переехать. С Кадминой тут жить немыслимо! Тетка стала совершенно невыносимой: подглядывала, подслушивала, корила беспутством. Еще сегодня утром отчитывала, скрестив руки на груди и оглядывая комнату:

— А накурили-то! А натоптали-то!.. Чисто свинушник!.. Хоть бы сам вытирал ноги, когда входишь. А ботинки-то, ботинки-то — свят, свят!

В дверь чуть слышно постучали.

— Да!.. — обернулся Никритин.

Вошел дядька, Афанасий Петрович.

— Вот... журнал твой принесли сегодня... прости, зачитался... — произнес он виновато, протягивая номер «Творчества».

Непонятно поглядывая, прошелся на сгибающихся ногах взад-вперед. Ступал по скрипучей половице, будто канатный плясун. Сунул скрюченный палец под тесный ворот рубахи, покрутил петушиной шеей.