Бурцев бросил в воду недокуренную сигарету и откинулся от перил моста. С утра он ничего не ел. «Где бы лучше поужинать?» — раздумывал он. И тут мелькнула мысль, показавшаяся ему забавной: «Что ж, отпраздную, а заодно начну знакомство с краем, в который надлежит ехать. Хотя бы и через кухню...» Бурцев вышел на обочину панели и оглянулся по сторонам. Вскоре заметил зеленый огонек такси. Он поднял руку и, плюхнувшись рядом с шофером, сказал:

— На Трубную площадь... К ресторану «Узбекистан»...

Ресторан, как и положено в праздничный день, был переполнен. Но Бурцеву посчастливилось попасть за столик на летней веранде, крытой полотняным тентом. По весеннему времени здесь было, пожалуй, слишком свежо, зато веранда выходила в небольшой зеленый сад, откуда, смешавшись с горечью молодой листвы, доносился запах шашлыка. И от всего этого — тента, сада, вкусного мясного запаха — невольно создавалась иллюзия, что сидишь где-то там, на юге.

Бурцев с неожиданным для себя интересом приступил к изучению меню. «Манты», «Лагман», «Дульма-тухум», — читал он незнакомые названия блюд. «Вот она — начинается экзотика», — усмехнулся он про себя. Но, не зная, что скрывают за собой заманчивые слова, не рискнул заказать. Остановился на более знакомом — плов и шашлык. Попросив еще и коньяку, Бурцев осмотрелся. За соседним столиком сидели узбеки. И что-то знакомое почудилось в них Бурцеву. Он даже знал, как называются эти черные квадратные тюбетейки с белым узором, наподобие загнутых стручков перца, — чустские. На Сталинградском тракторном, в их бригаде зуборезов, был семитысячник-узбек. Где-то он сейчас — Муслим Сагатов? Муся, как звали его в бригаде... Но как давно это было! Как давно... Целых четверть столетия назад. И посредине — четыре года войны, — водоворот... Жив ли, нет ли остался человек — незримая песчинка, затянутая в крутоверть сурового и небывало величавого времени?.. Летит оно — время. Летит... Стоял завод — живой, огромный, многолюдный... Был искрошен в щебень... И вот опять, возродившись из пепла, не первый год выпускает трактора... А кажется — вчера приходил до смены к своему «Глиссону», организовывал набеги «печенегов» на кузнечный цех, когда не хватало поковок; переселял с бузулукскими ребятами — двадцать гармошек на тридцать человек — Муслима Сагатова, когда к тому приехала жена с трехлетним Ильясом, Ильюшкой; переселял из длинного, неуютного барака №873 в отдельную комнату, отвоеванную в каменном доме №564... Кажется, вчера, подхватив барахтающегося смуглого Ильюшку и осторожно переступая по мокрому песку, который продавливался под ногами, входил в ослепляющую ртуть воды и оглашал Волгу криком и визгом вместе с трехлетним малышом... Сколько же было ему самому? Когда пришел в школу ФЗУ — неполных четырнадцать... Пришлось соврать, что пятнадцать... Муслиму же было что-то около девятнадцати. Рано женился — «у нас обычай такой», — а теоремы Пифагора не знал...

— Вот, пожалуйста, — сказала официантка, ставя перед Бурцевым касу с пловом, приготовленный по-узбекски шашлык и графинчик с коньяком. — Лепешек — одну, две?

Бурцев очнулся. В уши хлынул шум оживленных голосов, звуки джаза, играющего что-то восточное.

— Одну хватит, — не задумываясь ответил он и, глядя на узбеков за соседним столом, стал рвать руками пышную лепешку с продавленной серединкой.

Он налил в рюмку коньяк и взглянул на соседей по столу — молодую парочку, занятую негромким разговором. Четвертая сторона столика упиралась в барьер веранды.

— С праздником вас, — сказал Бурцев и, подняв рюмку, кивнул головой.

— Спасибо, вас также, — ответили те, одновременно взглянув на Бурцева, и вернулись к прерванному разговору.

Коньяк пробежал холодным огнем, смывая легкий озноб майского вечера, пробравшийся под расстегнутый пиджак. Бурцев закусил кусочком шашлыка и принялся за плов. Нет, это было все же не то блюдо, что готовила жена Сагатова — Хайри...

Выпив еще одну рюмку и утолив первый голод, Бурцев окончательно согрелся. Он вынул из кармана пачку «Астры» и, по давней привычке курить за обедом, зажег сигарету.

«А все же — скверно... — сказал он себе, бросив в пепельницу обгоревшую спичку. — Скверно... Что-то юность начал вспоминать... Старею, что ли?»

Облокотившись на стол, он слегка отвернулся в сторону, чтобы не мешать разговору молодых соседей, и, затягиваясь сигаретой, стал слушать музыку, от которой веяло знойной грустью песков.

Так прошли праздники.

Наконец девятого мая, в День Победы, Бурцев получил назначение. Он счел это добрым предзнаменованием. Суеверие? Оно здесь ни при чем... Однако же название дня было для Бурцева многозначительным.

Теперь не имело никакого смысла дожидаться Ольги. «Оставлю письмо», — решил он и взял броню на завтрашний поезд.

— На городскую станцию явитесь пораньше, — предупредили его в министерстве.

...Редкий белесый туман клочьями срывался с крыш и медлительно оседал на улицу. Отчетливо шаркали шаги многочисленных прохожих. С влажным шипеньем проносились по асфальту автомашины... Он очень чуток ко всякому звуку, этот недолгий рассветный час. Он очень ясен и располагает к умиротворенным мыслям.

Бурцев шел неторопливым шагом, прощаясь со знакомыми улицами. Пересек Малокаменный мост; прошел мимо садовой решетки, тянувшейся вдоль Кремля; вышел на Манежную площадь... Курились туманом луковки Василия Блаженного... Маслянисто поблескивала брусчатка, полого взлетающая к Красной площади... Светилась неоновая надпись «Кафе» на высоком фронтоне гостиницы «Москва»... Скоро ли ему доведется вновь постоять здесь? Кто знает...

Бурцев вздохнул, одернул пиджак и уже более быстрым шагом свернул на улицу Горького.

Часам к десяти билет в купированный вагон был получен. Оставалось написать письмо Ольге, и Бурцев поспешил домой.

Что писать? Как писать? И вообще-то он не любил писем. Не зря же сказано поэтом: «В письмах все нам кажется, что не так напишется»... С этими мыслями он распахнул дверь — и остановился: с дивана вскочила Ольга и какой-то худощавый юнец, — бросились в глаза его косо подбритые полубакены. Они, очевидно, только что целовались: юнец все еще обнимал Ольгу за талию. Наконец она сбросила его руку и шагнула к Бурцеву.